«Я хочу состариться с ним на одной подушке», – любила говорить Плисецкая.

На небесах её услышали. Они прожили вместе 57 лет.

Душа в душу, хотя у обоих характеры – дай бог: из искры возгорится пламя!

– Неужели не ругаетесь – разве две звезды в одном доме уживаются?! – осторожно выспрашиваю я.

– Конечно, ругаемся, но так, несущественно, по мелочам. В зимний день, выходя на улицу, я не надела шапку, он начинает укорять. А чтобы уж серьёзно, нет, такого не бывает.

– Мы даже в мнениях о том или ином человеке совпадаем. Мне всегда было трудно с ним расставаться, хотя приходилось уезжать на гастроли, концерты, встречи.

Впервые в жизни о Майе Плисецкой Родион Щедрин услышал от танцовщика Большого театра Алексея Ермолаева. К его моноспектаклю он написал музыку ещё в консерваторские годы. Балетоманом Щедрин не являлся. Но всё же музыкант – и как-то полюбопытствовал у Ермолаева: кто там у вас в балете самый музыкальный? Алексей оживился: есть такая балерина, Майя Плисецкая. Рыжая. Огонь! Вот фантастически музыку чувствует!

Щедрин запомнил. А тут ещё в доме Лили Брик записывали на магнитофон голоса друзей – для личной коллекции. И когда подающий надежды молодой композитор был в гостях, ему дали послушать: вот чудо-талант! Майя удивительно чисто напевала фрагменты прокофьевской «Золушки» с очень непростой партитурой.

Родион такой музыкальностью был поражён.

– А она ещё и хорошенькая! – как бы между прочим заметила Лиля. Была убеждена: яркая балерина Большого и интересный композитор – чем не пара?

Они встретились в доме Бриков. Шёл 1955 год. В Москву приехал Жерар Филип с женой. И, ясное дело, они появились у Лили, чья сестра Эльза была замужем за выдающимся французским поэтом-коммунистом Луи Арагоном. Гостей больше не ожидалось. Только, как напишет Майя в дневнике, «был ещё композитор Щедрин».

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«В этот осенний французский вечер Щедрин много играл на бриковском “Бехштейне” своей музыки, которая увлекла присутствующих. Какая-то искра обоюдного интереса пробежала между нами, но тут же затухла. Совсем в ночи мы начали расходиться, и Родион развёз поздних гостей на своей машине “победа” по домам. Маршрут пролёг таким образом, что я вышла на Щепкинском последней. Уже прощаясь, я обратилась с просьбой – не смог бы он с пластинки записать на ноты музыкальную тему чаплинского фильма “Огни рампы”. Мне эта мелодия очень нравилась, и я говорила с Голейзовским о номере на сюжет фильма Чаплина».

Щедрин на удивление легко согласился. Балерина ему явно понравилась. Но что-то не сложилось, задуманный номер на сцене так и не появился. Плисецкой показалось, что Родион обиделся за работу впустую. Но объясняться друг с другом не стали.

Они иногда встречались мимолётом, перекидывались шутливыми репликами, не более того. Хотя и он был невероятно хорош, обаятелен, и она – дива, богиня.

Но – сердца не забились чаще. Что поделаешь, бывает.

А спустя три года Щедрин увидит Майю в балетном классе. Приезжал в Большой театр, как сам выразился, «образовываться хореографии». Он работал по заказу Большого над балетом «Конёк-Горбунок» вместе с балетмейстером Александром Радунским. Тот настаивал, что необходимо побывать на репетициях: мол, надо проникнуться идеей спектакля, это поможет написать нужную музыку.

Накануне вечером композитор позвонил Плисецкой, чтобы поздравить с премьерой «Спартака», на которую она его приглашала, а заодно спросить: присутствие на репетиции и правда поможет в сочинении?

Помогла ли эта репетиция созданию музыки, совершенно неизвестно.

Но то, что «солнечный удар» наконец случился, – абсолютно точно. Родион увидел Майю во всей красе. А уж она как постаралась!

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Занималась я в чёрном, обтянувшем меня трико – была одной из первых, кто репетировал в купальнике-эластик. Чёрный французский купальник, ясное дело, был из волшебной сумки неутомимой Клары (тогда ещё принято было делать класс и репетировать в хитонах).

Купальник к моей фигуре здорово подошёл, выгодно выделив достоинства: удовлетворённо перехватывала своё отражение в зальном зеркале. То соблазнительные па Эгины, теперь часовая разминка в облегающем торс одеянии! На Щедрина обрушился ураган фрейдистских мотивов. А я ещё добавила:

– У меня после класса плюс две репетиции. В первом зале. Хотите посмотреть?

Щедрин запнулся.

– Спасибо. Для одного дня впечатлений у меня предостаточно.

Но вечером он позвонил мне и предложил покататься по Москве. Старикашка Фрейд победил».

Он ждал её у служебного подъезда Большого театра на новенькой «победе», только что купленной на гонорар за музыку к фильму «Высота». Помните, развесёлое «Не кочегары мы, не плотники…»?

Она выскочила в белой накидке, ещё в гриме. Совершенно ослепительная. Рыжеволосая, с огромными серо-зелёными глазами. Устоять было невозможно. Да он и не собирался.

И Майя со всей своей страстью ответила взаимностью. Без раздумий.

Да так, что мысли о переезде в Тбилиси, где она собиралась найти спасение от тотальной слежки КГБ (в тот момент её заподозрили в романе с секретарём-балетоманом английского посольства) стали быстро улетучиваться.

Вспоминая начало их с Майей романа, Родион Константинович как человек с удивительным юмором любил рассказывать одну историю. Когда они жили в подмосковных Снегирях, им по дачным хозяйственным делам помогал местный житель Лёша. Славный парень, но как выпивал сто граммов, бил жену – за то, что отдалась ему в первый же вечер.

– Так вот я Майю, – озорно подмигивает Щедрин, – не бью.

И Плисецкая заразительно смеётся вместе с ним…

А потом скажет мне с той счастливой интонацией, которая не терпит притворства:

– Это всё было сразу. И навсегда. Без предисловий.

Однако не успел молодой композитор порадоваться взаимности рыжеволосой красавицы, как получил предупреждение. И какое!

Из воспоминаний Родиона Щедрина:

«На репетиции одного из концертов ко мне подошёл В. М. Ярустовский. Он был заведующим сектором музыки ЦК КПСС.

– Нам сообщили, что у вас роман с Майей Плисецкой. Это так? – спросил он неожиданно.

– Она замечательная женщина. И зря её так…

– Надеюсь, вы не собираетесь на ней жениться? – перебил меня Ярустовский. – Вы испортите себе репутацию. Подумайте об этом.

Но предостережение Ярустовского оказало на меня обратное действие. Моя нежность к “зачумлённой” Майе усилилась. Мы стали встречаться каждый день. Я уже старался не пропускать спектаклей с её участием.

Как она тогда танцевала! Это было чудо. Сгусток энергии, апломба. Магия её присутствия ворожила зал. Будь на сцене двести человек, всё равно зритель приковывал своё внимание лишь к ней…

А музыкальность её удивительна. В звучании оркестра её тело и пластика всегда “разбирали” тембры инструментов. Под соло флейты она танцевала по-иному, чем под звуки фагота. И гениальные руки. Я влюблялся всё сильней и сильней».

Но делать предложение Щедрин не спешил. Мужчинам бывает и так хорошо.

Они вместе отправились в отпуск в Карелию: в Сортавале был Дом композиторов. Сначала он поехал туда один. А потом и она присоединилась, вернувшись из Праги, где выступала. Крохотный домик без удобств, но зато в лесу, одни. «Райский месяц!» – вспоминал Родион, а Майя добавляла: «Там вокруг ходили большие лоси и тёрлись о деревянные стены домика…»

Молодая кровь бурлила, любовь пьянила. Райского месяца в заповедном лесу оказалось мало. На машине отправились в Сочи, в Мацесту: для восстановления намученных за сезон ног Майе нужны были ванны.

Казалось, вернувшись в Москву, они тут же отправятся в загс. Щедрин был влюблён по уши – и, как мальчишке, ему казалось: они счастливы, куда спешить, всё успеется. Тогда Плисецкая, будучи девушкой решительной, сама предложила пожениться. Да и Фурцева, министр культуры, открыто говорила: «Выходи замуж, веры тебе будет больше». Она намекала на интерес КГБ к её посещениям иностранных посольств, которые наперебой звали популярную балерину на свои приёмы.

Родион Майе, конечно, не мог отказать. Рахиль Михайловна, собрав все регалии дочки, выхлопотала молодым небольшую, но зато отдельную квартирку.

В письме своей тогдашней рижской подруге Пальмире Строгановой, балерине латышского театра оперы и балета, Плисецкая радостно сообщала:

«Мирочка, дорогая!

Наконец-то выбралась написать тебе письмецо. Я теперь живу в новой квартире у гостиницы “Украина”. Абсолютная мечта. Тихо, а это ты сама знаешь, что для меня значит. Два месяца я отдыхала, потом лечила колено в Институте Вишневского. Теперь уже занимаюсь, и, кажется, колено не болит.

Но самое главное – я ещё не сказала. Я вышла замуж за самого лучшего в мире. Мирочка, никогда раньше я не знала, что есть ещё жизнь кроме театра, и она не менее прекрасна, чем творческая жизнь. Ты знаешь, что бы ни было в жизни, всегда я была уверена, что самое главное искусство, а остальное ерунда. А оказалось, что не совсем так. Конечно, своё искусство я обожаю, но есть ещё и другое, ради чего тоже стоит жить.

Мирочка, дорогая, очень тебя прошу не забывать меня и писать мне. Ты, пожалуйста, не думай, что я тебя не помню, я по-прежнему люблю тебя, напиши мне всё о себе.

15 ноября 1958 г. Москва».

Прослышав о серьёзном любовном увлечении столичного племянника, в Москву пожаловал тульский дядя Щедрина – проверить, не истеричка ли избранница, мол, у него глаз намётанный. Опыт, увы, был со знаком минус: в его семейной жизни всё было не безоблачно. Пообщавшись недолго с Майей, дядя отвёл Родиона в сторонку и удовлетворённо сообщил: нормальная, таких женщин в Туле уже не осталось.

– Но этого испытания моей родне было мало, – чуть не с хохотом поведал Родион Константинович. – Второй дядя приехал к нам с огромным тортом – почаёвничать. Открывая дверь и неловко повернувшись, я уронил прекрасное лакомство на пол.

Дядя покачал головой: ну и попадёт тебе от Майи!

Но новоиспечённая супруга и бровью не повела. Дядя обнял племянника и поздравил: жена у тебя что надо.

Экзамен был сдан на отлично.

Конечно, как большие творческие личности, они во многом жили каждый собственной насыщенной жизнью. Но, как вспоминал Щедрин, если расставались, уезжая на гастроли, – не было дня, чтобы не услышали в телефонной трубке голос друг друга. Рассказать, как прошёл день, как публика, что говорят о концерте коллеги.

Это было для них – как дышать.

Не слишком деликатные журналисты спрашивали напрямую:

– Как вы живёте с Плисецкой, у неё же фантастически трудный характер?!

– А у вас что, лёгкий?! – отшучивался композитор. – По мне, так характера мягче не бывает.

А жена режиссёра Юткевича Майе прямо так и скажет: «Ну как ты можешь лечь в постель с человеком, у которого в голове всегда музыка?!» И она весело ответит: «Да хорошо жить с таким человеком. Просто прелесть. У него мысли о том, как бы мне было удобно, именно мне. Совершенно не эгоист».

А у него не просто музыка в голове – с первой до последней ноты она была проникнута любовью к ней. Что ни партитура – посвящение музе.

«Конёк-Горбунок»: «Майе Плисецкой».

«Анна Каренина»: «Майе Плисецкой, неизменно».

«Чайка»: «Майе Плисецкой, всегда».

«Дама с собачкой»: «Майе Плисецкой, вечно».

Устроители банкета по случаю его, щедринского, 75-летия сделали юбиляру сюрприз: огромный, невероятной красоты торт в виде партитуры «Анны Карениной», которая выглядела так правдоподобно, что хотелось её «полистать». «Майя! Ты только посмотри на это чудо!» – изумлялся Родион Константинович. Щедрин с ножом в руке (сам храбро вызвался резать десерт) засомневался и долго не решался дотронуться до шедевра музыкально-кулинарного искусства.

Надо сразу сказать, что «Анна Каренина», «Чайка», «Дама с собачкой» не просто балеты. Она ведь не только в них танцевала, она их сама ставила. Нет, конечно, она не считала себя выдающимся хореографом, хотя разбиралась во всём этом, как мало кто. «Моё дело танцевать, – утверждала она. – Но жизнь заставила».

В самом Большом её почти не занимали. Помимо Григоровича других балетмейстеров там практически не было. Выезжать работать за границу – было непросто. И тогда она, засучив рукава, взялась за постановки сама. Благо талантливый композитор был дома. И не просто автор музыки, он с полуслова понимал её замыслы. А её тянуло на литературную классику. Да какую – Толстой, Чехов. Все вокруг в штыки воспринимали: «Издеваетесь – где балет, а где Чехов?!»; «Анна Каренина танцует? Как вы себе это представляете?!»

А она как раз представляла. Она трижды перечитала роман Толстого, чтобы понять, как это передать языком танца. Потому что это был не внезапный ветреный порыв. То в Америке Жаклин Кеннеди скажет, что ей бы очень подошла роль Анны Карениной. То Ингрид Бергман предложит задуматься о героине Толстого. А тут ещё съёмки фильма «Анна Каренина» режиссёра Александра Зархи. Тот искал актрису на роль княгини Бетси Тверской. «Вот бы такую, как Майя Плисецкая, с такой же шеей!» – сказал он как-то жене. А та удивилась: «Так чего искать? Плисецкую и бери».

Правда, когда Зархи предложил Майе роль княгини, она не поверила, что это серьёзно. Её не раз звали сниматься в кино, но до съёмок так и не доходило. «Ну ты хотя бы попробуй. Не получится – так хоть хорошие фотографии останутся», – уговаривал её режиссёр. Но Плисецкой надо было лететь в Америку на гастроли.

Вернулась через три месяца и считала, что режиссёр давно нашёл другую актрису. А оказалось, что на съёмочной площадке её ждут. Так, без проб, сразу и снялась. Да так ярко, что её роскошную княгиню Бетси Тверскую помнят до сих пор. Хотя сама она считала эту роль «импозантной, но малозначительной».

Это был первый опыт в большом кино. Она очень удивилась, что всё так легко даётся, не как в балете. Дескать, не работа, а одно развлечение. Так и скажет в каком-то интервью. Ей и в голову не придёт, что кого-то могут задеть эти слова. Но некоторые актёры кино всё же обиделись. Даже письмо в газету написали. Вот так рождались мифы о её несносном характере.

Ещё случилась заметная, хотя и эпизодическая роль оперной певицы Дезире Арто в фильме Игоря Таланкина «Чайковский». Пела в кадре не сама: конечно, человека музыкальнее, чем Плисецкая, найти трудно, но тут требовался по-настоящему профессиональный голос. В итоге романс «Средь шумного бала» исполнила Ирина Архипова – лучшее меццо-сопрано Большого театра.

Если бы её не отдали в балет, она точно пошла бы в актрисы. Драматический дар у неё, безусловно, был. Потому и в балете её образы были такими яркими. Но с кино как-то не сложилось. Несмотря на блестящий дебют.

Сам режиссёр-классик Григорий Александров готов был снимать фильм с ней и о ней, но сценарии оказывались слабыми. Он так ей и написал: «Вы заслуживаете большего!»

– А вы не жалеете, что так мало снимались?

– Предлагали чаще всего неинтересное. Захотела сняться в «Пиковой даме», но ни черта не получилось, режиссёр не нашёл денег. А он хорошо всё задумал, этот молодой режиссёр.

– А желание сниматься было?

– Огромное! Я даже взяла пару уроков пения. И оказалось, что я могу спеть низким голосом. Но не вышло. Очень обидно. А ещё было интересное предложение в «Тарасе Бульбе», но не в этом, что сняли, в другом. И тоже не срослось.

На съёмках у Александра Зархи она с трудом сдерживала себя, чтобы не вступать в споры с режиссёром по поводу того, какой должна быть Анна Каренина. А тут ещё и музыку Щедрина к фильму режиссёр искромсал. Вот тогда Родион и сказал: «Раз так – будем делать балет».

Плисецкая знала, что никто не подаст ей всё на тарелочке. История с «Кармен» показала! Но всё-таки не думала, что придётся просто выгрызать (это её, кстати, слово) шаг за шагом своё творение.

Она сначала пробовала всё-таки найти кого-то из хореографов. Некоторые соглашались. Потом через два-три дня отказывались. Кто-то из опытных хореографов согласился, но предложил такую новаторскую идею, что даже Майя вздрогнула от подобного модерна. Искусственно как-то всё звучало. Тем более что либретто Бориса Львова-Анохина было очень бережным по отношению к роману.

Совсем отчаявшись, Плисецкая нахально объявила: «Буду ставить сама!» И вот команда собрана, музыка есть. Прослушивание в Большом, организованное по распоряжению из Министерства культуры, закончилось успешно, многим будущий балет понравился, Ирина Архипова даже сказала, нам бы такое в оперу! Но впереди было главное – прогон на сцене под оркестр. Вот тут-то и началось. Явилась комиссия. Вход в зал зачем-то перекрыли. Второй состав не смог увидеть репетицию. А Щедрин вынужден был пробираться через оркестровый барьер.

Как потом объяснил заместитель Фурцевой: нечего наводнять Москву слухами. Как будто на сцене показывали что-то непотребное или политическое. А там был всего лишь Толстой. Было понятно, к чему клонят чиновники. Спектакль сырой, роман Толстого танцевать нельзя, только писателя-классика дискредитируем, музыка шумная, Анна Каренина валится на Вронского… В общем, товарищи, надо ещё долго и упорно работать, премьеры в этом сезоне не будет.

Фурцева была неприступна, как скала. После битвы за «Кармен» её отношение к Плисецкой резко изменилось. Не в лучшую сторону. Чтобы подкрепить свои далекоидущие выводы, министр культуры обратилась к Улановой. Плисецкая слегка приободрилась. Галина Сергеевна была на прослушивании, Майя, сидя рядом с ней, рассказывала подробно, как будут выстроены сцены, какая музыка. Уланова, правда, молчала, но это её обычное состояние. По крайней мере против не высказалась.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Уланова тоже здесь, но не проронила пока ни слова.

– Галина Сергеевна, скажите ваше мнение.

Обращение неожиданно, Уланова тушуется.

– Я затрудняюсь. Не разобралась. С первого раза судить…

– Мы все с “первого раза”. Вы же профессионал…

– Профессионал… Но нет, не берусь.

Фурцева человек прямой, могла резануть правду-матку.

– А вы скажите, Галина Сергеевна, хотя бы то, что говорили мне в антракте.

Фурцевой нужна авторитетная поддержка в неприятии моей Анны. Уланова словно съёживается, будто ей зябко очень.

– Мы когда-то тоже пытались создать балет по «Утраченным иллюзиям» Бальзака. И тоже ничего не получилось, – смиренным голосом вышёптывает приговор Г. С.

Я молчу, но меня сражает слово “тоже”».

В общем, запретили. Но Плисецкая с Щедриным не сдаются. Добиваются приёма у Петра Демичева, он ведал в ЦК партии культурой. И ушам своим не верят. «Даже если ваша попытка была неудачной, Министерству культуры следовало бы вас похвалить за смелость, – говорит Демичев. – Надо дело довести до конца. Я распоряжусь».

Премьера 10 июня 1972 года была шумной и нервной. Все на «живую нитку». Времени на репетиции не было, Большой закрывал сезон. А ждать осени было опасно. Вдруг того же Демичева снимут или он перейдёт на другую работу. Такое бывало. Казалось, в зале была вся Москва. И Майина любимая публика, и Карден, прилетевший посмотреть, как его костюмы живут в толстовской эпохе. Но и толпа иностранцев, застывших в ожидании скандала. И злопыхатели с чиновниками.

Успех! Гром аплодисментов, улыбки, поздравления…

Победителей не судят. Но не в Большом театре при Григоровиче. Он не только не поздравил с премьерой. Спектакль редко будут ставить в афишу. На заграничные гастроли брать не будут. Однажды, отчаявшись в очередной раз, Плисецкая напишет письмо Тихону Хренникову, главе Союза композиторов. Он часто помогал, защищал. «Каждый балет “Анна Каренина” приходится выгрызать за горло». Но и это мало поможет. Хозяином в Большом был всё-таки Григорович.

Второй балет хореографа Плисецкой, «Чайка», появится в афише Большого только через восемь лет, в 1980 году. Ещё пять лет уйдёт на «Анну Сергеевну» («Дама с собачкой»). И это несмотря на то, что Демичев стал министром культуры. Но зато в театре – как во вражеском стане. Обсуждать музыку и сценарий «Чайки» пришлось в кабинете того же Демичева. Музыку одобрили. «А почему молчат балетные?» – удивлённо спросил министр. Никто из них действительно не проронил ни слова. Понятно почему: тут же узнает страшный Григ и жизни не даст. Александр Богатырёв, один из лучших партнёров Плисецкой, встал и сказал, что хочет танцевать Треплева. Сидевший рядом художник Валерий Левенталь прошептал с ужасом: «Саша – самоубийца, теперь его сгноят».

Так и вышло. Гнобить его, талантливого, благородного, одухотворённого, будут сильно. Но Богатырёв не смог промолчать не только потому, что человек он верный. Танцевать с Плисецкой было для него творческим наслаждением.

В балете «Чайка» многое оказалось непривычным – мало танцев, больше философии. Не всем это понравилось. Было немало дискуссий. Но настоящие ценители, видевшие в балете не только отточенность движений и филигранность арабесков, приняли эксперимент Плисецкой. А чеховеды вообще были в восторге. Они чувствовали Чехова в спектакле – и даже удивлялись, что всё так органично выглядит. Ведь никаких балетов по чеховским мотивам не было. Плисецкая же любила Чехова, могла без конца его читать-перечитывать, даже петь вслух. Она улавливала мелодику чеховских фраз. И находила чувственную пластику его героинь.

Чеховские образы её героев, как перелётные птицы, ей были просто родными. У неё и Лебедь, и Жар-птица, и Сююмбике… Вот её птичий репертуар – кого только не танцевала.

«Даму с собачкой», как подарок Щедрина, она получит аккурат к своему шестидесятилетию. «Сволочной возраст» для балерины, давно пора восседать на юбилейном троне, принимая поздравления или просто тихо трудиться репетитором.

Но и тут она движется наперекор судьбе, против течения. И опять успех. Опять победа – вопреки всему и вся.

После блистательной премьеры «Анны Карениной» в Большом театре Щедрин поднялся на сцену и поцеловал Майю: «Ну не бриллианты же тебе дарить, ты их теряешь!»

И так ей по душе пришлась эта шутка, что она вспоминала её до конца жизни.

– И что, ни разу не подарил?

– А зачем?! Я и не люблю побрякушки. Было несколько пар серёжек, одни потерялись где-то, другие украли в грим-уборной, третьи подарила…

Не просто подарила. С себя сняла. Хотя это был памятный подарок Лили Брик. В её любимом Париже танцевала потрясающая Сильви Гиллем. Французская прима-балерина. Её выступление привело Плисецкую в такой восторг, что, зайдя за кулисы, Майя сняла бриллиантовые серьги и преподнесла Сильви. Та была поражена. И спросила только: «Бижутерия?»

– Да-да, бижутерия! – кивнула, не задумываясь, Плисецкая.

Главными бриллиантами, с которыми она никогда не расставалась, были балеты её мужа.