«Мне Фурцева 40 лет назад сказала: “Кармен умрёт!” Я ей ответила: “Кармен умрёт тогда, когда умру я”. Сейчас уже могу сказать: “Я умру, но Кармен нет. Это больше, чем я думала”».
«Плисецкая не ошиблась. Это действительно так. Нет ни одного дня, чтобы где-то в мире не звучала непокорённая музыка», – сказал мне Андрис Лиепа. В сотнях театральных залов свободолюбивая Кармен вновь и вновь вызывает на любовный поединок своего Хосе. И как её не «заездили», – лишь только раздаются первые жгучие аккорды, окунаешься в этот вихрь, в эту страсть, в этот зной…
Неизменна «Кармен» и на сцене Большого театра. Новое поколение, познавшее, кажется, всё вплоть до искусственного интеллекта, по-прежнему с головой окунается в живую, непридуманную, обжигающую страсть. И искренне не понимает, что же такого несовместимого с системой было в спектакле? Почему его запрещали, почему Плисецкая просто выгрызала его у советского культурного начальства. Ничто не стоило ей столько крови. И даже спустя десятки лет она заводилась с полоборота.
– Когда я вижу сейчас голых, таких, сяких на сцене, я радуюсь и потираю руки: вот вам, ешьте! Нам-то ничего не разрешали! Ведь получалось, что коммунисты в шубах делали своих детей.
Когда одна современная прима Большого театра спросила как-то, что же тут такого сексуального, я ответила – не знаю. Но так тогда понимали слово «секс». Есть вещи, которые не поддаются объяснению. Это или есть, или нет. Вот в дуэте с Хосе я должна была сесть на шпагат.
– Вы сделали это?
– Сверху опускали занавеску и выключали свет! На это нельзя было смотреть! Самое страшное для тогдашней власти – секс. Мы должны были все быть кастрированными. Фурцеву я не вспоминаю плохо, она сама страдала и мучилась от советской власти, которая на неё давила. Но «Кармен» она принять не могла, её бы просто сняли. Фурцева говорила мне: «Майя, прикройте ляжки!» И это при том, что в классической-то пачке ляжки открытые, то есть логики вообще никакой. Мне говорили: вы сделали женщину лёгкого поведения из героини испанского народа!
И вот тут Плисецкая звонко рассмеялась: «А она что – Долорес Ибаррури?!»
У меня самого, если честно, своя Кармен. В деревне, где я вырос, в магазине продавался одеколон «Кармен». Простенький такой флакончик. Сногсшибательная, с пышной розой красавица, не то испанка, не то цыганка – на этикетке. По цене 67 копеек, по-моему. По воскресеньям отец долго, с удовольствием брился, а потом душился, плеснув одеколон на ладонь. До конца дня по дому плыл резковатый, освежающий, как цветы после дождя, запах. Между прочим, знающие люди говорили тогда: смешаешь одеколоны «Кармен» и «Русский лес» – получишь коктейль «Цыганка в лесу»…
Это потом, студентом, я узнал об опере композитора-француза с пирожной фамилией. А ещё позднее – восхищался балетом Бизе – Щедрина. Но ни в каком сне не могло привидеться, что однажды я буду сидеть в центре Мюнхена в уютном ресторанчике с самой Кармен – Майей Плисецкой и Родионом Щедриным, автором «Кармен-сюиты». Вдруг в какой-то момент зазвучала будоражащая кровь мелодия. Я стал оглядываться по сторонам. Ресторан как ресторан. Только шеф-повар у стойки широко улыбается. Как потом оказалось, он решил устроить сюрприз для знаменитой гостьи.
А Майя Михайловна, услышав, наверное, в тысяча первый раз родные до боли звуки, так поведёт плечиком, так блеснут её чудные глаза, что станет понятно: нет и не будет Хосе никакого спаса от любви. И казалось, будь рядом сцена, она в один момент туда взлетит. И чувственная жажда охватит её, как много лет назад. В ней по-прежнему жила эта музыка, эта страсть…
О Кармен Плисецкая мечтала, кажется, всегда. Ну, не то чтобы прямо с детства. «Не хочу придумывать, зачем?!» – чистосердечно признавалась она. Но когда впервые услышала шедевр Бизе, помнила точно. Они с матерью плыли на ледоколе «Красин» на Шпицберген, где работал отец. Плыли долго. У капитана оказался патефон. И чтобы скоротать время в утомительной дороге, они без конца слушали отрывки оперы «Кармен». Других пластинок у капитана не оказалось.
Искра то тлела, то рвалась наружу. Но звёзды как-то не сходились. Мечта оставалась мечтой. А тут вдруг в зимнюю Москву со знойной Кубы, так дружившей тогда с Советским Союзом, прилетает на гастроли балет. Зимний холод со времён Шпицбергена Майя не жаловала, так что тащиться куда-то совсем не хотелось.
Вот как вспоминала она сама:
«Снег, темень, гололёд. Лень-матушка. Но я всё же выбралась. Шёл балет, поставленный Альберто Алонсо. С первого же движения актёров меня будто ужалила змея. До перерыва я досиживала словно на раскалённом стуле. Это язык Кармен. Это её пластика. Её мир. В антракте я бросилась за кулисы.
– Альберто, вы хотите поставить “Кармен” для меня?
– Это моя мечта!»
Как в самой удачной корриде – сразу быка за рога.
Правда, младший брат Азарий Плисецкий в своей книге «Жизнь в балете» слегка ревностно уточняет: началось всё, собственно, с него. Он работал тогда на Кубе, укреплял национальный балет. И, узнав о предстоящих гастролях труппы Альберта Алонсо в Москве, тут же написал письмо маме, Рахили Михайловне. Мол, пусть Майка посмотрит, ей будет интересно. Он хорошо знал характер сестры.
А ещё Азарию очень импонировал Алонсо как хореограф. Когда тот вернулся из Москвы, они, конечно же, встретились. Альберто рассказал о желании ставить балет именно с Майей. И само видение, образ спектакля создавались в Гаване, по словам Азария, при активном его участии. Со знаменитой кубинской балериной Алисией Алонсо, сестрой Альберто, они протанцовывали первые наброски будущего балета.
Майя, правда, об этом нигде никогда не писала, не говорила. Не исключено, просто не помнила. А может быть, считала выношенную в сердце идею «Кармен» своей и только своей. Азарий же обиделся. На всю жизнь, похоже… До сих пор напоминает об этом. В семействе Мессерер – Плисецких отношения были сложными всегда.
У Азария сохранилось письмо Майи к нему в Гавану. Она откровенно расписывает, как приходится бороться за «Кармен».
«Трижды были “заседания” у Фурцевой по три часа каждое, где мордовали и нас, и “Кармен”. Она, по всей видимости, не читала Мериме вообще, так как сказала мне, что я делаю женщину лёгкого поведения из героини испанского народа. Они охарактеризовали произведение как буржуазное и третьесортное. Вдобавок Володька Васильев ей сказал, что правильно не посылать в Монреаль и что это вообще говно. В результате всех дебатов и ссор я не еду вообще… Я категорически отказалась ехать без “Кармен”. У Фурцевой все кроют “Кармен” и никто не защищает…»
Знали бы эти антикарменовские оглоеды от культуры, как сильно прогадают! И войдут в историю не предвестниками революции в советском балете, не «повивальными бабками» мирового хита, а заурядными и скучными рутинёрами.
Я отлично понимаю, почему Родион Щедрин просто не мог не написать «Кармен-сюиту». Почему совершенно не боялся оказаться в тени великого Бизе. Ведь Плисецкая заболела Кармен безнадёжно! Та снилась ей по ночам, преследовала беззастенчиво и неотступно.
Майя не выдержала и сама придумала балетное либретто. Подбила Щедрина показать его Шостаковичу: вдруг увлечётся и напишет музыку. Но знаменитый композитор, одобрив либретто, честно признался: «Я боюсь Бизе!»
Плисецкая бросилась к соседу по даче в подмосковных Снегирях – Араму Хачатуряну. Тот изумился: «Зачем вы просите меня? У вас же дома – композитор!»
А в Москву из Гаваны уже летел кубинец Альберто Алонсо: Плисецкой всё-таки удалось уговорить министра культуры Фурцеву зазвать его для постановки «Кармен». Плисецкая прорвалась к ней в кабинет. Обычно грозная министр культуры приняла тогда идею вполне благосклонно.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Вы говорите, одноактный балет? На 40 минут? Это будет маленький “Дон Кихот”? Верно? В том же роде? Праздник танца? Испанские мотивы? Я посоветуюсь с товарищами. Думаю, это не может встретить серьёзных возражений. Хорошо укрепит советско-кубинскую дружбу…
Фурцева согласилась на Кармен так легко – после моей недавней Ленинской премии. Премия хорошо подкрепила моё положение. Год-два-три я могла стричь купоны. Отказать премированной прима-балерине в небольшом балете вне театрального плана было бы кляксой. Министры умели держать нос по ветру! Репутация моя как классической танцовщицы была безупречна – никаких подвохов со стороны танца-модерн предполагать было нельзя. Да, наконец, братание с бородатым Фиделем достигло экстатической эйфории…»
На самом деле Плисецкая, попав в кабинет всесильной Фурцевой, и сама не знала, получится ли спектакль. Кроме голой идеи и согласия Алонсо, ничего не было. Может, праздник танца, а может, и нет. Но главным было добиться приглашения хореографа-кубинца и ни в коем случае не заронить в душу Фурцевой хоть каплю сомнения.
В трескучий морозный день Алонсо прилетел в Москву с визой всего на месяц. А значит, времени в обрез. Началась свистопляска – и лучше самой Майи о творческой гонке не рассказать.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«До глубокой ночи сидим втроём у нас, на Горького. Альберто, Родион и я. Альберто на русско-английско-испанском силится разъяснить свой замысел. Он хочет, чтобы мы прочли историю Кармен как гибельное противостояние своевольного человека, – рождённого природой свободным, – тоталитарной системе всеобщего раболепия, подчинённости, системе, диктующей нормы вральских взаимоотношений, извращённой, ублюдочной морали, уничижительной трусости.
Жизнь Кармен – коррида, глазеющая равнодушная публика. Кармен – вызов, восстание. Ослепительная – на сером фоне!
Слов Альберто не хватает. Начинает показывать. Танцует. Передвигает по столу тарелки, рюмки. Встаёт на стулья.
– А зачем стулья? – вопрошаем почти по-гоголевски в два голоса.
– А что такое власть, ты знаешь? Власть, неволя, тюрьма? Знаешь? Власть – всегда смерть свободе. Ты это знаешь?
Альберто пунцовеет. Волнуется. Глаза сумасшедше сверкают. Весь балет у него уже в голове, в сердце. Текст либретто – лишь крохотный замятый листок, исписанный убористо по-испански, который он оставляет у нас, прикрыв сгоряча селёдочницей…
Родион успокаивает:
– Майя придёт завтра с нотами. Не волнуйся, Альберто. По Бизе. За ночь я сделаю монтаж музыки по твоему плану. С нотами придёт Майя! Не волнуйся!
На часах два ночи…»
Щедрин не успел. По горло своей работы. Он увлечён «Поэторией» с оркестром на стихи Вознесенского. Заказы от кино – и всюду сроки.
На репетиции пробуют что-то делать под музыку Бизе. Она с убыстрением. А Алонсо хочет что-то заворожённое, колдовское.
Щедрин обещает заехать в театр, где они пытаются танцевать. Хореографические фантазии Алонсо, где всё необычно, непривычно, совершенно по-своему, впечатляют композитора так, что он тут же на лавке у классного зеркала набрасывает будущую транскрипцию.
Жанр, кстати, в то время подзабытый. Но Щедрин рискнул. Что делает настоящий мужчина для любимой женщины? Правильно, берётся, если надо, за безнадёжное дело. Садится за рояль и ночи напролёт делает аранжировку оперы. Повернув её на балетный лад, взяв иные, чем у француза, инструменты – струнные и ударные. Придав певучей музыке XIX века характер жёстко ритмичный, таинственный, где-то даже демонический.
Времени катастрофически не хватало.
Плисецкой приходилось дома, на кухне, с куском курицы во рту, как она говаривала, танцевать и за себя, и за партнёров, чтобы Щедрин уловил нужные музыкальные акценты. Поверить до конца, что из кухонных представлений вырастет что-то дельное, было сложно.
«И зачем это ему? Только на оркестровой репетиции я получила ответ на свой вопрос. Музыка звучала так непривычно, броско, остро, выпукло, современно, сочно, тревожно, красочно, обречённо, возвышенно, – что мы остолбенели. Вот это да!..
– Гениально, – прошептала мне в ухо Наташа Касаткина.
Оркестр играл с непритворным увлечением… Музыка целует музыку, как скажет позже о “Кармен-сюите” августейшая Беллочка Ахмадулина».
Дирижировать Щедрин уговорил самого Светланова. В этот момент Евгений Фёдорович был музыкальным руководителем Кремлёвского дворца съездов – второй прокатной площадки Большого, до того главным дирижёром Большого театра, и всегда – независимо от должности – выдающимся дирижёром современности.
Репетиция была единственной: основную сцену театр дал лишь раз. Из смотрящих чиновников на генеральной почти никого не было. А чего беспокоиться? Балет небольшой, одноактный, ожидается праздник танца и дружбы, ставит кубинец, Плисецкая – лауреат Ленинской премии, Фурцева разрешила…
Главное, казалось, – дожить до премьеры. Дожили, небеса помогли. Но никто не догадывался, что самое страшное впереди.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«На премьере мы ах как старались! Из кожи лезли. Но зал Большого был холоднее обычного. Не только министр Фурцева и её клевреты, а и добрейшая ко мне московская публика ждали второго “Дон Кихота”, милых вариаций на привычную тему. Бездумного развлечения. А тут всё серьёзно, внове, странно. Аплодировали больше из вежливости, из уважения, из любви к предыдущему. А где пируэты? Где шенэ? Где фуэте? Где туры по кругу? Где красавица пачка проказливой Китри? Я чувствовала, как зал, словно тонущий флагман, погружается в недоумение…
(Из тех, кто безоговорочно принял спектакль, например, назову великого Шостаковича, Якобсона, Лилю Брик с Катаняном, музыковеда Ирину Страженкову. И всё. Больше никого. Остальные отмалчивались, говорили о постороннем, ранняя весна ныне, цены на рынке нешуточные…)»
По сути, случился провал. Неприятие. Не только у Фурцевой и чиновников. У публики. Как будто все сговорились. Это ранило больнее всего. Ведь невозможно весь зал записать в ретрограды и хулители!
Фурцева даже не досмотрела спектакль до конца. Сбежала из директорской ложи. На министре, говорили, лица не было. Ещё бы, такой кукиш получить вместо праздника. Можно сказать, эпитафия вместо триумфа советско-кубинской дружбы.
Второй спектакль был назначен через день – 22 апреля. Повезло так повезло. 97-я годовщина великого вождя – подарок ему! А в советское время так и было. Готовились подарки, в том числе творческие, к красным датам. Да, случайно совпало. Но докажи потом это партии и правительству.
Намечен был не только спектакль: Плисецкая и Щедрин уже сняли под банкет ресторан Дома композиторов. Всё как полагается. Даже внесли аванс, наивные оптимисты.
За день до второго спектакля Плисецкой позвонил директор Большого Михаил Чулаки. «Кармен-сюиты» не будет. «Щелкунчика» покажут. Распоряжение из верхов. Ослушаться не может. Он хорошо относился к Майе и к Родиону: посоветовал поговорить с Фурцевой, пожелал удачи.
Сломя голову они помчались в Министерство культуры. Но Фурцева на генеральном прогоне «ленинского» концерта в Кремлёвском дворце съездов. Понеслись туда, умоляя и бога, и чёрта, только бы она оказалась на месте.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Ослепшие с яркого дневного света, ощупью входим в притемнённый зрительный зал. Министр со свитой заняты важным государственным делом – добрый час рассуждают, куда выгоднее определить хор старых большевиков с революционной песней: в начало или конец концерта. Мы тихо присаживаемся за склонёнными к мудрому министру спинами. Диспут закончен. Петь старым большевикам в конце, перед ликующим апофеозом. В зале зажигается свет. Улучшив момент, вступаем с Фурцевой в разговор. Все доводы идут в ход. Но министр непреклонна:
– Большая неудача, товарищи. Спектакль сырой. Сплошная эротика. Музыка оперы изуродована. Надо пересмотреть концепцию. У меня большие сомнения, можно ли балет доработать. Это чуждый нам путь…
Оставляю в стороне тягостный диалог. Мы говорили на разных языках. Фурцева заторопилась к выходу. Клевреты в ожидании. Уже на ходу Щедрин обречённо приводит последние доводы:
– У нас, Екатерина Алексеевна, завтра уже банкет в Доме композиторов оплачен. Все участники приглашены, целиком оркестр. Наверняка теперь “Голос Америки” на весь мир советскую власть оконфузит…
– Я сокращу любовное адажио. Все шокировавшие вас поддержки мы опустим. Вырубку света дадим. Музыка адажио доиграет, – молю я министра подле самой двери.
– А банкет отменить нельзя? – застопоривает шаг Фурцева.
– Все оповещены, Екатерина Алексеевна. Будет спектакль, не будет – соберётся народ. Не рождение отпразднуем, так поминки. Пойдёт молва. Этого вы хотите?
Никогда не знаешь, что может поколебать мнение высоких чинов. Поди предположи…
– Банкет – это правда нехорошо. Но поддержки уберёте? Обещаете мне? Вартанян (начальник Департамента министерства. – Н. Е.) придёт к вам утром на репетицию. Потом мне доложит. Костюм поменяйте. Юбку наденьте. Прикройте, Майя, голые ляжки. Это сцена Большого театра, товарищи…
Всю гамму переживаний в те два злосчастных дня мне передать не по силам. Нервам больно… Шостакович помог. Он позвонил в министерство и высказал свой восторг на “Кармен-сюиту”. Вот вам!»
Спектакль отстояли. Но предстояло выполнить обещанное Фурцевой. Можно было не сомневаться в том, что она проверит. Министр не случайно потребовала от балерины «прикрыть ляжки», почуяв бешеную сексуальность балетной героини. Нюх у бывшей ткачихи на это дело был что надо. Любовное адажио было выстроено Алонсо блистательно. Сокращать его – резать по живому.
«Куда деваться? На взлёте струнных, на самой высокой поддержке, когда я замираю в позе алясекон, умыкая от зрителя эротический арабеск, обвивание моей ногой бёдер Хосе, шпагат, поцелуй, – язык занавеса с головой грозного мессереровского быка внезапно прерывал сценическое действие, падая перед Кармен и Хосе. Нечего вам глазеть дальше! Только музыка доводила наше адажио до конца: Вартанян, который до начала своей политической карьеры играл в духовом оркестре на третьем кларнете и потому слыл великим знатоком музыкального театра, старательно выполнил приказ своего министра. Секс на советской сцене не пройдёт…»
Сексуальной революции на прославленной сцене – не быть! Даже думать об этом не сметь, не то что танцевать. «Ляжки прикрыть», самые чувственные движения убрать. Советскому человеку не положено знать и видеть что-то подобное.
Главная нелепость столь старательной возни под девизом «секс не пройдёт» – в том, что искали и запрещали не то. Основной посыл спектакля озабоченные чиновники вообще уловить не смогли. Глубины души, загадочность женской натуры и главную мысль: нет ничего выше человеческой свободы. Как раз то, что отличало дерзкую, своевольную, отчаянно смелую Кармен Плисецкой!
Все важные моменты удалось сохранить, несмотря на цензуру. Не случайно Плисецкая, уговаривая разрешить спектакль, сама быстро предложила подсократить любовное адажио. Понимала, чем в той ситуации можно и нужно пожертвовать. Ради большего.
Хотя жаль, конечно: очень хотелось проявить свободу эмоций, выраженную ярким танцевальным языком. Изначально Алонсо, кстати, предлагал такую открытость чувств и движений, которая советскому балету и в страшном сне не могла привидеться. Но тут даже Плисецкая, любительница нового и авангардного, не решилась на заведомо провокационный эксперимент. Она всегда была реалисткой: тогда бы её Кармен никогда не увидела сцены Большого театра. Ну а у себя в Гаване Алонсо не удержится – и всё же поставит обнажённую до предела «Кармен», не знающую границ. Они, кубинцы, от рождения раскованы в любви, как сама природа.
И, конечно, сам язык хореографии Алонсо совершенно иной, отличный от того, чем принято было гордиться в Большом. Появление «Кармен» справедливо расценили как вызов торжествующей на сцене классике. У героини – никаких пачек. Шаг Майи – с пятки, стопой, что было вопиющим нарушением канонов. Вы – предательница классического балета! – выкрикнет взбешённая Фурцева на одной из бурных встреч-проработок непокорной балерины. Кричала от бессилия заставить её поступать так, как принято.
Сценография «Кармен-сюиты» не столько аскетичная, сколько авангардно минималистская. Причём такого выразительного рисунка, что на нет сразу сводятся цыганские мотивы, заложенные у Мериме. Кармен, как все помнят, цыганка, хотя и фабричная. Однако Алонсо решительно отрезал иные пути: Кармен – это битва, это отчаянная схватка за свою свободу.
Да, на первый взгляд даже простовато – дощатый загон для быков. Жёсткие чёрные стулья с высокими спинками. И всё это венчала голова быка – символический образ трагедии, что будет разыграна как стихия человеческих страстей.
В этой открытой простоте сквозил выразительный изыск. Сцена была наполнена предвкушением боевого поединка, как это бывает в преддверии настоящей корриды.
Макет сцены – изумительная придумка Бориса Мессерера. А ведь о нём как о художнике-постановщике речь вначале вообще не шла. Пытались уговорить знаменитого Александра Тышлера. Азарий Плисецкий не раз ездил за ним на машине в район станции метро «Аэропорт». Но что-то не срослось. Потом ещё какие-то планы… А далее с художником вышло точно, как с композитором. Что искать на стороне, если дома – свой? Так в творческой группе появился двоюродный брат Майи Борис Мессерер.
При этом надо знать Майю Михайловну. Если чего она по-настоящему захочет, то не остановится. Рано или поздно своё возьмёт. Так вышло и с «Кармен».
Она, безусловно, знала о постановке 1931 года Касьяна Голейзовского. Необычайно талантливый, даже, как считала Майя Михайловна, великий хореограф. Модернист, в своих постановках, он был настолько необычен и нестандартен, что любые советские шаблоны рассыпались. Плисецкая попробует сделать с ним несколько концертных номеров. К примеру, Шестой вальс Шопена. Не задалось. Как призналась балерина, в его работах надо было полностью растворяться. Исполнитель – слепец, хореограф – поводырь. Но её непокорная сущность лезла из всех щелей, и начинался конфликт. По большому счёту та же история, что с Григоровичем, хотя по характеру дарования Голейзовский совсем иной – авангардист и эксцентрик.
Ей нравилась «Кармен», сотворённая Роланом Пети в 1949 году, где главную партию танцевала его жена Зизи Жанмер: до Алонсо ещё почти 20 лет.
Она искала свою, только свою Кармен, чтобы такой близкий образ сочетался с её особенной выразительной индивидуальностью. С удивительно чувственной пластикой, которая соблазняла, завораживала. И лишь увидев работы Алонсо, Плисецкая, что называется, нутром почувствовала, что именно у этого плохо говорящего по-русски экспрессивного кубинца есть нужный нерв и стиль.
Сергей Радченко, самый первый и самый главный на много лет Тореадор, рассказывал мне:
– Алонсо сразу сказал: «Майя, ты должна быть “шволочью”»! Произносил это слово с таким забавным акцентом.
Больше ей не надо было никаких ориентиров. Она безудержно предалась любимой роли – и трудно было уже понять, где Кармен, а где она сама. Такой фанатизм, рождённый на сцене, давал о себе знать и в жизни. Когда готовилась, а потом состоялась премьера «Кармен-сюиты», Майя была настолько захвачена, что если кто-то из ближнего круга решался сказать, что не очень понравилось, или был недостаточно восхищён, то о дружбе или расположении Плисецкой можно было забыть.
Она, собственно, этого и не скрывала. Говорила откровенно, что после «Кармен» у неё развилась антипатия к людям, которые не любят или не понимают подвига Альберто Алонсо.
«Я вижу в этом неприятии “Кармен” отсутствие вкуса, выражение консервативных, узко ограниченных взглядов на искусство. Я так убеждена в талантливости и творческой силе этой работы, что нет на земле силы, способной изменить моё мнение», – заявила она в одном из интервью в те месяцы. Она любила Кармен больше, чем какую-либо другую героиню, которую танцевала или видела. «Это мой тип женщины. Кармен – это я!»
Да, особо занудные и зацикленные на хореографических изысках критики считали, что хореография в балете – не экстра-класса. Но даже они были согласны с тем, что Плисецкая превращает роль в трагический, яростный и совершенно достоверный образ. Она работала, словно одержимая, – потому и отвечала критикам резко, не выбирая выражений. Даже во время заграничных гастролей: ведь считалось, что там-то оценят.
«Именно прохладная реакция нескольких лондонских критиков на “Кармен-сюиту” довела Плисецкую до презрения к англичанам как “бездушному народу”, который любит всё безвкусное и мёртвое», – писала в январе 1972 года нью-йоркская газета «Данс ньюс».
«Это дураки. Я не говорю о своём танце, они даже музыку не воспринимают. Холодные английские невежды. Конечно, их можно пожалеть. Как писал Пушкин, незнанья жалкая вина. И, кстати, Щедрин проделал фантастический труд, адаптируя ‘Кармен-сюиту”. Я не боюсь говорить об этом, хотя он мой муж».
Темперамент Плисецкой пламенел во всей красе. В огне её ярости можно было просто сгореть. Но что там Лондон, если в родной Москве ей приходилось биться за спектакль, как на отчаянной корриде.
И в Большом театре, и в Министерстве культуры, где железной рукой правила Фурцева, знали, конечно, пробивной характер Плисецкой, упакованный в статусную обёртку. Но рассчитывали, что это не тот случай, когда можно идти на уступки. Подумаешь, Плисецкая, лауреат Ленинской премии: и не такие сдавались.
Прогадали.
«Кармен» в Большом не просто шла, а набирала успех. Однажды её посмотрел импресарио из Канады. И загорелся желанием показать яркую постановку за океаном. В Канаде готовились к всемирной выставке «Экспо», намечались гастроли Большого театра. Почему бы в Монреале не показать такую новинку, как «Кармен-сюита». Даже декорации поспешили теплоходом отправить за океан. Но пока те плыли, намерения советской власти изменились. Кто-то тревожно озаботился: а может ли такой спектакль, как «Кармен», представлять Большой театр, разве это его «лицо»? Может, лучше «Лебединое озеро»? Срочно собрали совещание у той же Фурцевой. Вызвали и Плисецкую с Щедриным. Импресарио тоже позвали, но велели дожидаться в приёмной министра.
И начался «концерт». Оказывается, есть план ситуацию поправить. Плисецкая должна сама пояснить импресарио, что решение о «Кармен-сюите» было поспешным, спектакль незрелый. Надо заменить его вечной классикой – «Лебединым озером»…
Чем больше давили на балерину, тем сильнее она накалялась.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«– Без Кармен в Канаду не поеду. Моё “Лебединое” там уже трижды видели. Хочу новое показать, – отвечаю.
– Сам-то я балет не видел, – подличает Попов. – Но все в один голос говорят, что не получился спектакль, вы оступились…
– А вы выберитесь в театр, Владимир Иванович, зачем судить понаслышке.
Фурцева срывается:
– Спектакль жить всё равно не будет, ваша “Кармен-сюита” умрёт.
– Кармен умрёт тогда, когда умру я, – режу в ответ. Тишина. Все задерживают дыхание.
– Куда, спрашиваю, пойдёт наш балет, если такие формалистические спектакли Большой начнёт делать? – распаляется Фурцева.
Я уже тоже заведена. Остановиться не могу:
– Никуда не пойдёт. Как плесневел, так и будет плесневеть.
Лицо Фурцевой покрывается пятнами. Она свирепо оборачивается к застывшему, как восковая фигура, Чулаки:
– Как вы можете молчать, товарищ Чулаки, когда вам такое говорят? Отвечайте! Пока вы ещё директор…
Это угроза. Чулаки – массивный, с крупной облысевшей бычьей головой человек, прошедший ещё в сталинские времена огонь, воду и медные трубы. Тёртый калач. Его взбалмошным бабским криком не напугаешь. Через толстые роговые очки он близоруко, сумрачно смотрит на своего министра.
– Для того, чтобы молчать, я принял две таблетки… – пухлыми пальцами Чулаки шевелит лекарственную обёртку.
– Куда вы смотрели раньше, товарищ Чулаки? Почему не сигнализировали? Вам что, нравится этот безобразный балет? – цепляется к Михаилу Ивановичу Фурцева.
– Там не всё плохо, Екатерина Алексеевна. Сцена гадания сделана интересно…
– Ах, вот как… Вы соучастник…
Тут произносит наш культурный министр свою историческую фразу:
– Вы – молния в три лица: моё, Родиона и Чулаки – сделали из героини испанского народа женщину лёгкого поведения…
Это уже слишком. Это уже в мою пользу. Гол Фурцевой в свои ворота. Присутствующие потупляют взоры. Читал, вижу, кое-кто Мериме, читал.
Но помалкивают.
– «Кармен» в Канаду не поедет. Скажите об этом антрепренёру Кудрявцеву, – командует Фурцева. Приподнимается.
– Скажите, Владимир Иванович, Кудрявцеву, что в Канаду не еду и я, – перечу в ответ.
– Это ультиматум?
– Да. Если “Кармен” запретят, – подливаю в огонь масла, – я уйду из театра. Что мне терять? Я танцую уже 25 лет. Может, и хватит. Но людям я объясню причину…»
Этот поединок Плисецкая проиграла. Фурцева больше не уступила. «Кармен-сюита» в Канаду не попала. Декорации бессмысленно сплавали туда-обратно. Плисецкая тоже не полетела в Монреаль, как её ни запугивали. Но вся эта встряска не прошла даром. Балерина заболела. Из-за нервного стресса даже голос потеряла. Всё лето они с Щедриным прожили затворниками на своей даче в подмосковных Снегирях. Видеть людей не хотелось.
Ясно, что пока декорации «путешествовали», спектакль не шёл. Из театра Плисецкая всё-таки не уволилась, хотя и грозилась. К осени она восстановилась, – а «Кармен-сюиту» всё-таки вернули в репертуар театра.
Не струсил, не дрогнул и вёл себя «на пятёрочку», как вспоминал Родион Щедрин, тогдашний директор Большого Михаил Чулаки, хоть принимал валидол горстями. И Дмитрий Шостакович помог своими походами в Министерство культуры. И Геннадий Рождественский записал с оркестром Большого музыку «Кармен-сюиты», которая пошла звучать по миру.
На один из спектаклей даже приехал скупой на публичные эмоции глава советского правительства Алексей Косыгин. Не изменив себе и в этот раз, он вежливо похлопал и удалился. Никому ничего не сказал, за кулисы не зашёл, букетов Плисецкой не дарил. Зачем приезжал, непонятно. Понравилось или не понравилось – осталось тайной.
Однако визит немногословного главного советского реформатора сыграл свою роль. Чиновники увидели в этом знак: «Кармен» теперь можно смотреть.
Щедрин же на одном из приёмов встретил Фурцеву. Та поинтересовалась, как Косыгин отреагировал на спектакль?
Родион Константинович пошутил:
– Замечательно реагировал. Позвонил после балета домой и очень хвалил.
– Вот видите, не зря мы настаивали на доработке. Мне докладывали, многое поменялось к лучшему.
Фурцева приняла шутку за чистую монету. А Щедрин не стал её разубеждать.
И правильно сделал. Министерские соглядатаи наконец-то отстали. И даже решились проявить пробную смелость. Большой собрался на гастроли в Лондон. Английский импресарио спросил, нельзя ли привезти пресловутую «Кармен-сюиту»: интересно взглянуть на эксперименты в советском балете. В Министерстве культуры поспешили ответить, что не возражают, спектакль дозрел, Плисецкая выросла…
На этих гастролях Плисецкая станцевала-таки любовное адажио в полном объёме. Никто и слова не сказал. А через пару лет показала наконец всю Кармен в Москве. Сошло с рук: ни скандала, ни вызова на ковёр. Может, никто из блюстителей морального кодекса просто не заметил. Такое случалось, если не писали доносов, где искать антисоветчину.
А может потому, что прошёл первый шок и московская публика смогла оценить всю красоту и силу спектакля. Да и на гастролях, особенно за границей, он шёл «на ура».
В марте 1968 года Плисецкая напишет брату Азарию:
«В Японии я во всех интервью говорила об Альберто и при обычном вопросе, какая любимая роль, неизменно отвечала – Кармен. Косыгин сказал: “Отличный спектакль”. А У Тан просто пи`сал кипятком. Они стоя аплодировали и четыре вызова не уходили. Спектакль идёт всё лучше раз от разу. Альберто передай, что он для меня балетмейстер номер один».
Опала с её любимой героини была снята. Майя станцевала Кармен в Большом театре 132 раза. А если считать выступления по миру, то около 350. И всё время она пыталась что-то доделать с ролью, додумать. Успокоилась лишь на гастролях в Испании, когда именитый зал «Монументаль» в Мадриде выкрикнул: «Оле-оле!» Как триумфально кричат болельщики её любимого футбола. И она поймёт, что победила, что её Кармен подлинная, раз её приняли сами испанцы. Последнее выступление было в Таиланде в 1990 году, вместе с испанской труппой. Плисецкая считала, что это была её лучшая Кармен. Ну, во всяком случае, самая аутентичная: с ней танцевали одни испанцы. В такой компании она чувствовала себя той самой настоящей бунтаркой. Кем, собственно, и была в жизни.
Но, даже уйдя со сцены, она не распрощалась с Кармен. Не зря любила этот балет до головокружения. На каждый юбилей, который она предпочитала отмечать именно в Москве, старалась показать очередную новую «Кармен-сюиту». Даже если это были западные постановки. Ей нравилось ставить перед собой невероятные цели. И было страшно интересно узнавать: какая она, нынешняя Кармен?
Перед своим 75-летием позвонила из Мюнхена радостная:
– Колечка, такую Кармен Москва ещё не видела! Постановка знаменитого Матса Эка из Швеции. Это полная противоположность нашей «Кармен-сюите». Так хочется это увидеть! Исполняет балет Варшавского оперного театра: Матс их посоветовал. Он сам приезжал в Москву, смотрел сцену. Будет на спектакле, всё делается под его руководством. Мало того, с ним прилетит жена, первая исполнительница Кармен в балете Эка – Ана Лагуна. И станцует отдельный номер. Представляете?!
Она рассказывала взахлёб, с таким азартом, как будто речь шла о собственном выступлении. И переживала за свою любимую, добрейшую, как она считала, московскую публику – вдруг эксперименты известного шведского хореографа не понравятся. Всё-таки та первая премьера в Большом была незабываема…
А когда грянет очередной юбилейный вечер Щедрина (тоже невозможный без «Кармен-сюиты»), случится, что в Москве в те дни не окажется балерины, знающей эту партию. Майя Михайловна будет метаться, нервничать – всё пропало. Через несколько дней ей позвонят: ура, нашли ту, что знает, но она больше светский персонаж, можете с ней порепетировать?
А почему нет?! – Майя Михайловна согласится: слишком хотелось украсить вечер. Только потом она поймёт, какую ношу взвалила на себя. Но отступать будет поздно. В итоге, конечно, молодая танцовщица исполнит Кармен. И как метафорично – настоящий поэт! – скажет Белла Ахмадулина после спектакля, «любить её можно, но убивать не за что». Не фраза – приговор.
Из воспоминаний театроведа Кати Новиковой, работавшей тогда руководителем пресс-службы Большого театра:
«На той репетиции я впервые находилась с Плисецкой в одном пространстве. Балерина Анастасия Волочкова, которая собиралась танцевать хореографию из “Кармен-сюиты”, в принципе была в хорошей форме. Красивая молодая женщина. Фактически секс-символ страны. А Майе Михайловне было, наверное, под 80 лет. Разница между ними значительная.
Майя Михайловна сидела сбоку. Наблюдала. Балерина танцевала, у неё поднимались ноги, у неё открывались руки. Но ничего не шло через это. Всего лишь внешний рисунок роли. Не возникало никакой эманации. Тогда Майя Михайловна вышла и встала спиной к партнёру балерины. У нас, кто был там, у всех пошли просто мурашки по телу. Это невозможно объяснить.
Она ещё ничего не сделала. Она только встала к нему спиной и посмотрела на нас. Она нас всех уже пригвоздила: из Майи Михайловны в её возрасте шёл такой сексапил, который ни в одной молодой балерине я вообще никогда не видела.
У меня такие редкие моменты были в жизни, может быть, два или три раза всего. Я не знаю, как это назвать. Ты забываешь, где находишься. Это было настоящее потрясение художественное. И в ту секунду я поняла, что такое Майя Михайловна. И вообще я поняла тех людей, которые говорили, что она садилась на стул спиной к залу – и уже шла волна.
Вот эта энергия, вот это внутреннее свечение, вот этот сексапил – это фантастика, это даже трудно, это невозможно объяснить словами.
Я увидела потрясающую, яркую женщину с абсолютно независимыми суждениями, и очень острым языком, и очень острым умом, и огромной динамикой. С возрастом часто в людях уходит динамика. В Майе Михайловне и в скорости мысли, и в скорости реакции, и в скорости движения – у неё была динамика молодой женщины».
Такой она была всегда. Восьмидесятилетие Майи Михайловны в Кремлёвском дворце съездов, на концерте, сочинённом молодыми, но уже популярными постановщиками Алексеем Ратманским и Дмитрием Черняковым. Выступал король фламенко испанец Хоакин Кортес. Для него даже сделали специальный кусочек пола: чтобы танец был звонче! И договорились, что он танцует, скажем, десять минут: у концерта есть временной регламент.
Катя Новикова вспоминает:
– И вот он танцует десять минут, он танцует пятнадцать минут, он танцует семнадцать минут. Кортес на сцене, ему нельзя сказать, что пора заканчивать, – и он увлечённо продолжает. Непонятно, что делать. Тут Майя Михайловна в роскошном, в пол, карденовском платье выходит и встаёт в углу сцены. Кортес не то чтобы её понял – просто нет смысла продолжать долго: внимание зала сразу уходит к той кулисе, где тихо и, казалось, незаметно появляется Плисецкая.
Она, упаси бог, его не торопит. Стоит и любуется танцем. Кортес выделывает зажигательные выкрутасы, подбадривая себя брутальными выкриками. Нет крика, – нет фламенко. И сердце великой балерины не выдерживает: её стихия сама идёт в руки – вернее, в ноги. И она в такт с Кортесом пускается в пляс. Дуэтом они просто отводят душу в коротком огненном танце. Кортес что есть силы кричит на весь переполненный Кремлёвский дворец: «Оле! Майя!» Но его не самый слабый голос тонет в настоящем урагане аплодисментов.
Но и это – ещё не финал. Закончив, Кортес сбрасывает с разгорячённых ног высокие ботинки и дарит их Плисецкой прямо на сцене. Майя Михайловна не растерялась – и, взмахивая ботинками, как знаменем, продолжала танцевать. Зал просто-таки стонет от восторга.
Концерт можно было не продолжать. Юбилей состоялся.
Наутро звоню героине вечера:
– Майя Михайловна, признайтесь, вы договорились с Кортесом?
Она обиделась:
– Грош цена, если бы я это срепетировала. Чистейшей воды импровизация. Потом, за кулисами, он расписался на подмётках ботинок. У испанских танцоров это считается наивысшим подарком – преподнести танцевальные ботинки, в которых выступают. Кстати, приехав в Москву, он работать на вечере вообще отказался.
– Почему?
– Ему не выделили время и место для репетиции. В Кремлёвском дворце в эти дни работали даже ночами, так готовились. Всё было занято. Он обиделся. Ратманский и Черняков, можно сказать, упали передо мной на колени: последняя наша надежда, только ты можешь уговорить испанского строптивца! Ну что оставалось? Я пошла к нему в гримуборную: «Ты – великий, ты – щедрый, не для них, для меня – станцуй!» И он сказал: «Хорошо, только для тебя».
– А как вам восстановленная Большим «Кармен-сюита»?
– Хорошо сделали. И очень правильно, что меня не повторяли.
И я ещё – в сотый раз – убедился, что привычное – ей неинтересно. Хотя, когда узнала, что восстанавливать «Кармен-сюиту» на сцене Большого приглашают любимого Альберто Алонсо, просто ахнула. Ну кто не захочет дважды войти в реку жизни, вспомнить буйство молодости?
Да, ему было 88, он страдал от рака лёгких, однако с невероятным энтузиазмом откликнулся на предложение Большого театра. И даже шутил, вспоминая времена, когда «мы были рысаками». «После скандальной премьеры “Кармен”, – смеялся он, – Фурцева смотрела на меня как на Троцкого».
– Мне очень интересно было увидеть, – признавалась она, – что будет в этот раз? Он сделал больше десяти версий балета, настолько богатая творческая фантазия! И очень правильно, что Большой его пригласил: он – создатель.
– В «Кармен» безумно важно, зачем ты на сцене, что означает жест, глаза, нога, взгляд. Там всё про это, там не обязательно «ноги драть».
Конечно, это была её Кармен. Когда она закрывала глаза. А когда открывала – была уже другая. Молодые творили своё, убедительное и редкостно музыкальное.
Когда зал зашёлся от оваций, она вдруг вспомнила… как думаете кого? Да, Фурцеву и её приговор, что «Кармен» долго на сцене не проживёт. Ошиблась Екатерина Алексеевна… Ну вот же характер, прорывается даже тогда, когда совсем не ждёшь. «Сколько же во мне яда», – саморазоблачительно напишет однажды Плисецкая. Но яд в тот момент мстительным уже не был.
А её Кармен не просто живёт. Она берёт города и страны. Когда Виктор Барыкин, один из лучших её Хосе, загорится идеей самостоятельно поставить «Кармен-сюиту», она его не просто поддержит – предложит сделать это в Италии. И он сделает это не только во Флоренции. Но в Мариинке, в Сибири…
Барыкин не был первопроходцем в таком триумфальном шествии «Кармен-сюиты» по театральным подмосткам. Братья Майи Александр и Азарий ещё в советские времена возделывали эту ниву. Тогда-то художник-постановщик первой «Кармен» Борис Мессерер, составлявший им творческую компанию, в шутку назвал появление знаменитого спектакля на афишах многих театров «карменизацией всей страны».
«Кармен-сюита» стала сегодня такой же классикой, как «Лебединое озеро». Кто тогда, в 1960-е, мог думать об этом?!
Майя Плисецкая жила, обгоняя время. По-другому не могла. Но, как никто, умела сочетать в себе и классического Лебедя, и авангардную Кармен. В этом – удивительная сила её таланта.
– Майя Михайловна, что вам всё-таки ближе – Кармен или Лебедь? – спросил я однажды впрямую, хотя знал, что она не любит однозначности.
Она не спешила, ответила раздумчиво:
– Мне нравятся разные роли. То, что не нравилось или просто чувствовала, что не моё, – не танцевала. Я к ролям относилась с полной самоотдачей. Делала до конца, как считала нужным: что Кармен, что Лебедь, что Анна Каренина.
Самое интересное: потом, когда выйдет вторая, новейшая часть её мемуаров «Тринадцать лет спустя», главу о Кармен она начнёт именно с этого вопроса, слегка его переформулировав. Значит, её это действительно волновало.
«– С кем олицетворяете вы себя более – с Лебедем или с Кармен?
Задумалась. Это серьёзно. И отвечаю:
– Если в единственном числе, то с Кармен. Лебедь – это прежде всего внешний рисунок, пластика. А Кармен – почти революция, свержение устоев, вызов традиции, высвобождение от оков условностей, коррида…»