«Всю жизнь я называла три имени: Семёнова, Уланова, Шелест. Их назову и сегодня. Лучше балерин за свою жизнь увидеть мне не довелось. Павлову и Спесивцеву живьём я не застала».
Это чистосердечное признание самой Плисецкой. А она всегда знала, что говорила. Вынудить её сказать то, что поперёк горла, невозможно.
Всю жизнь их сравнивали. Хотели они того или нет. До сих пор обсуждают вражду, придуманную людской молвой. Об отношениях Плисецкой и Улановой столько мифов, столько они даже и не общались.
Когда год назад, в 2024-м, я выложил на YouTube свой фильм «Майя Плисецкая, которую мы не знали», был искренне изумлён: как ожесточённо схлестнулись два лагеря – поклонники Плисецкой и сторонники Улановой.
Сотни тысяч комментариев. Кто более велик и крут? Кто настоящая богиня? Кто больше напоминает Анну Павлову? Кому больше роз досталось? Ну и обязательное – кто патриот, а кто нет: это уже в духе ожесточённых дискуссий нынешнего времени.
Как будто страна сдвинулась на балете. Как будто в нём, как в футболе, разбираются если не все, то почти… Самые показательные, самые шумные баталии театральных фанов середины прошлого века – схватки «лемешисток» и «козловитянок» – и те давным-давно канули в Лету. А ведь творчество легендарных теноров и наших прим принадлежит одному времени! Да, Козловский и Лемешев постарше будут прекрасных дам, но и Плисецкой уже 100 лет!
Прости господи, сразу резанула мысль: а разве живы те, кто видел и помнит выступления Галины Сергеевны и Майи Михайловны в их расцвете? Наверное, зрители всё же есть, хотя немного. Удивительно другое: в схватку очевидцев вступают их наследники, которые так хранят семейную память.
Такое случается только с великими артистами. Действительно великими.
Казалось бы, две вершины отечественного балета. Два подлинных символа. А вот же обязательно: «…кто более матери-истории ценен?»
Так что же было в реальности? Кто они на самом деле? И почему мифы об их отношениях победили правду?
«– Вы, оказывается, репетировали с Улановой.
– Да, я с ней репетировала. Это тоже особый рассказ, только я не знаю, надо ли писать. Что сама танцевала или с труппой. Я могу сказать правду, могу не говорить. Может быть, не обязательно.
– Она долго репетитором проработала?
– До самого конца, до самой болезни.
– А как получилось, что Уланова стала вашим репетитором?
– Я подумала, может быть, она меня “соберёт”. Порепетирует со мной. У меня как раз не было репетитора, постоянного педагога. Много было спектаклей, на них и научилась. Уланова была очень дисциплинированной. Мне казалось, что она и меня организует.
– Она с удовольствием этим занималась?
– Она бы не стала без удовольствия.
– А говорят, что вы враждовали?
Пожимает плечами:
– Люди говорят, что хотят. Как ни странно, мы на ролях не соперничали никогда. Мы же такие разные: Юг – Север. “Каменный цветок”: она Катерина, я Хозяйка Медной горы. “Бахчисарайский фонтан”: она – Мария, я – Зарема. “Жизель”: она – Жизель, я – Мирта. Это невозможно сравнивать – амплуа другое. Всё разное…»
Плисецкая и правда полная противоположность Улановой. Что на сцене, что в жизни. Быть на виду, давать интервью – её вторая натура. Мемуары написаны с такой предельной откровенностью, что скандалы не утихают до сих пор. Хотя она признавалась, что написать книгу труднее, чем станцевать всех вместе взятых лебедей.
А вот интервью Улановой никто не помнит – потому что их почти не было. «Великая немая». На Уланову можно было только смотреть. Однажды она решилась на встречу с журналисткой, и когда та спросила: «Собираетесь ли вы публиковать свои дневники, что вели всю жизнь?», – она сухо ответила: «Зачем? Всё уйдёт со мной». И тихо сожгла.
Да, они почти одновременно пришли в Большой театр. Плисецкая – в 1943 году, Уланова – в 1944-м. Но с таким разным, как бы сегодня сказали, резюме. Майя – только что из дверей Московского хореографического училища. А Галина Сергеевна к тому времени – прима-балерина Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова, которую едва ли не силком перетащили в Москву.
Так и шли, каждая своей дорогой, с собственным творческим стилем и особым характером. Звёзды, которые светили сами по себе.
Майя впервые увидела Уланову ещё до войны, в 1939-м, во время приезда в Москву министра иностранных дел Германии Риббентропа. Разумеется, вечером гости были в Большом театре, смотрели балет.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Нас с Галиной Сергеевной часто сталкивали лбами. Противопоставляли, наушничали, сплетничали. Я хочу со всей правдивостью припомнить своё первое впечатление от неё.
Меня поразили её линии. Тут ей равных не было. её арабески словно прочерчены тонко очинённым карандашом. У неё была замечательно воспитанная ступня. Это бросилось мне в глаза. Она ею словно негромко говорила. Руки хорошо вписывались в идеально выверенные, отточенные позы.
Меня не покидало ощущение, что она беспрерывно видит себя со стороны. Во всём была законченность и тщательная продуманность. Резко бросилось в глаза различие ленинградской и московской школ. За весь спектакль она ни разу ничего не “наваляла”, что постоянно разрешали себе делать москвички, – это было, по правде говоря, в порядке вещей».
Плисецкая любила похулиганить на сцене. Сделать что-то экспромтом. Спровоцировать партнёра на незапланированную эмоцию, движение. Однажды Майя рискнула подать неожиданную танцевальную реплику самой Улановой. К её удивлению, Галина Сергеевна тут же откликнулась. Как будто они договаривались. Так они привносили в спектакль какие-то новые краски, доставляя себе и зрителю творческое удовольствие.
Ещё Плисецкую поражало в Улановой невероятное умение молчать. Она словно парила над земной суетой. Однажды прима зашла в Московское хореографическое училище на Пушечной. Майя с подружками на переменке стояли на лестничной площадке. Уланова в серой беличьей шубке пошла в гардероб. Тут её совершенно бесцеремонно схватил за рукав швейцар: «Ты куда это направилась, гражданочка?!» Казалось бы, просто назови знаменитую фамилию – и тебя на руках внесут… Но, по словам Майи Михайловны, Уланова безмолвно отошла в сторону, пока за неё кто-то не заступился. Вот Плисецкая точно бы не смолчала.
«– Уланова больше молчала, чем говорила. Специально мы ни разу не посидели. Но в театре на репетициях много разговаривали.
– Она действительно была закрытым человеком?
– Очень. Безумно боялась людей. Ходила по коридору, опустив глаза, бочком. Чтобы не смотреть глаза в глаза. Не допускала до себя никого. Это была стена. Она даже не шла, а пробегала по коридору, боясь с кем-нибудь встретиться глазами. Как-то один поклонник шёл за ней: “Галина Сергеевна…” Нет ответа. И только на третий раз она повернулась и сказала: “Сколько вам надо?” Мальчик чуть в обморок не упал.
Даже умерла в полном одиночестве. Когда мы вместе репетировали “Лебединое озеро” и я звонила ей по телефону, то сразу быстро произносила: “Это Майя, Галина Сергеевна, здравствуйте!” Если бы я не сразу представлялась, возможно, она бы бросала трубку.
– Но на сцене она выглядела очень человечной.
– Она была талантливой актрисой. Настоящей примой, очень мало танцевала. В Кремле её никогда не занимали. В жизни Уланова доверялась только своей помощнице Татьяне, которую не любили все и прозвали Цербером.
– Уланова сама ушла из театра или её вынудили: ведь она могла ещё танцевать?
– Она катастрофически не прошла в Каире. Казалось бы, ну что Каир? Не Нью-Йорк, не Париж, не Москва, подумаешь! Но она при своей гордости не могла с этим смириться. Это, кстати, никто не знает, иногда она говорила мне такие вещи, о которых, это точно, никто больше не знал».
И всё же их противостояние – вольное или невольное – было. Первые годы Плисецкой в Большом – время, когда там безраздельно царила Уланова – легендарная, непревзойденная Джульетта. Но в балете разница почти в 16 лет – это два разных поколения. И постепенно становилось понятно, что со временем именно Майя займёт место первой танцовщицы.
Удалось разыскать уникальную переписку Плисецкой с её рижской подругой Пальмирой Строгановой (Дзерве), артисткой Латвийского театра оперы и балета (в книге цитируется много писем Плисецкой в её адрес: все они публикуются впервые). 1957 год: молодая Плисецкая делится самым сокровенным.
«Дорогая моя Мирочка!
Живу сейчас в Серебряном Бору и пишу тебе. В городе теперь совершенно невозможно жить. Всю ночь с диким грохотом таскают декорации, а с восьми утра включают адскую машину, от которой дрожит весь дом.
Сейчас ещё и подстраивается театр. Чтобы не сойти с ума, живу в Бору и езжу на уроки и репетиции. Сейчас снимают в кино “Лебединое озеро”. Вчера была третья съёмка, завтра последняя. Снимают прямо спектакль по ходу действия. Аппараты стоят всюду, даже на сцене.
Сейчас я подготовила Джульетту и показала Томскому – наш новый худрук. Он сказал, это “безусловно” мой спектакль. Ведь все сомневаются, думают, что я не могу, а Лия, наша пианистка, плакала и говорила, что это будет моя лучшая роль. 18-го будет смотреть Лавровский. Он безумно не хочет. Однажды он мне сказал – оставь Уланову в покое! Значит ли это, что он боится, что я очень хорошо сделаю, или действительно не верит, что я могу это сделать. О результате я тебе напишу».
Она станцует Джульетту в 1964 году. Через четыре года после того, как Уланова покинет сцену. Но путь к этой балетной героине будет непростым. Сначала Лавровский действительно не давал Майе роль. Потом упорствовала дирекция театра. А далее подножку поставила судьба. Накануне премьеры Плисецкая репетировала с таким усердием, что разорвала икру: спектакль пришлось отложить почти на два года.
Когда Плисецкую не взяли на первые, 1956 года, гастроли Большого театра в Англии, было немало досужих разговоров, что это случилось именно из-за Улановой. Сама Плисецкая ни о чём подобном в наших разговорах (а об Улановой мы говорили не раз) никогда не вспоминала, даже не намекала. В мемуарах об этом тоже ни слова.
Они не дружили, но и камней друг в друга не бросали. Если бы всё было в пользу этой версии, то вряд ли бы Плисецкая промолчала. Не такой она человек.
О том, что именно КГБ встал на её пути в Лондон, она сама написала в своей книге. И кстати, очень хорошо высказалась о выступлении Улановой на тех гастролях в Лондоне: «“Ромео” с Улановой имел выдающийся успех».
Правда, бывший педагог-репетитор, в прошлом артист Большого театра Валерий Лагунов как-то сказал журналистам, что в этой истории, отнявшей у Плисецкой немало сил и нервов, замешана Галина Сергеевна. Мол, отомстила. Где-то, возможно, Плисецкая с присущей прямотой как-то не так отозвалась о танце Улановой. И якобы перед лондонскими гастролями главная балерина Большого заявила тогдашнему руководителю балета Петру Гусеву: «Я бы хотела, чтобы Плисецкая не ездила в Лондон». Он ответил, что не понимает её. На следующий день Гусев был снят с должности.
Всё это слишком похоже на закулисные байки-страшилки.
Гусев в указанное время нигде не значится руководителем балета Большого. Правда, как подсказали мне знатоки истории театра, перед поездкой он мог восстанавливать и репетировать с труппой «Ромео и Джульетту», раз уж спектакль везли в Лондон. Не более. И вряд ли Уланова просила не брать Плисецкую в Лондон.
Так что в этой истории можно было бы ставить точку. Как вдруг я обнаружил письмо от 5 ноября 1956 года Пальмире Строгановой, Майя рассказывает о сорвавшейся поездке в Лондон. Рассказывает как раз после триумфального выступления там Большого театра.
«Дорогая моя Мирочка!
Очень прошу тебя простить меня и не сердиться. Сначала я была очень замотана, а потом, сама понимаешь, было не до писем. Всё это время, пока их не было, я очень много работала. Станцевала пять “Лебединых”, из них три правительственных. Съездила в Тулу на два сольных концерта. В то время, как в Лондоне шло “Лебединое озеро”, я танцевала в Туле. Ирония судьбы. В последний день перед отъездом труппы Уланова сказала Микояну, что без Плисецкой обойтись можно, а без Лавровского нельзя. И его взяли. Сама понимаешь, как она от этого выиграла. Была единственной балериной. Снимали в кино только её, на телевидении она танцевала II акт “Лебединого” и т. д».
Выходит, что всё-таки без тени Галины Сергеевны не обошлось? Правда, речь в письме о разговоре Улановой с Микояном.
Плисецкой в то время было тридцать – идеальный возраст. Ещё молода – и всё уже умела. Она, безусловно, блистала и рвалась на мировую сцену. Мысль, что её не взяли в Лондон, наверняка жгла изнутри. Но потом, с годами, она больше никогда не возвращалась к этой истории.
Может, потому что, как сама любила приговаривать, «я – как кошка, встала, отряхнулась и пошла дальше». Может, потому что за последующие годы получила столько международного признания, что его оказалось достаточно даже для её немалого честолюбия. А может, – предположим лучшее, – потому что они с Улановой ценили друг друга прежде всего за величие таланта.
Зато любители домыслов не знали и не знают меры в буйных фантазиях.
Известный искусствовед и телеведущий Виталий Вульф запустил миф, что Уланова закончила танцевать в 1960 году, когда Большой театр вылетел на гастроли в США. По его версии, в качестве прима-балерины выехала молодая, полная сил Майя Плисецкая. Она настояла на том, чтобы первый спектакль – «Лебединое озеро» – танцевала именно она, а не Уланова, как было договорено раньше. Или она танцует первый спектакль, или она не танцует вообще! И дирекция якобы пошла ей навстречу. Уланова, узнав об этом, ни слова не говоря, вернулась в Москву. Больше на сцену она не выходила. Так Виталий Вульф рассказывал в книге «100 великих женщин», в своей программе «Серебряный шар» – всюду, где только мог.
Это абсолютная неправда.
Начнём с того, что гастроли Большого театра были в 1959 году. Устраивал их знаменитый импресарио Сол Юрок. Главной «приманкой» он собирался сделать как раз Уланову, чьё имя гремело после лондонского триумфа. Но Леонид Лавровский, тогдашний главный в Большом по балету, колебался. Ему не нравилось, как Галина Сергеевна станцевала последние «Жизели». Вопрос решали на худсовете: Уланова настояла на поездке.
Гастроли открылись знаковым для Галины Сергеевны балетом «Ромео и Джульетта», а вовсе не «Лебединым озером». Успех был феерический.
Казалось, всё хорошо. Однако на втором спектакле было заметно, что вариация далась балерине с напряжением: похоже, сказалось плохое самочувствие. Автор биографии Улановой Ольга Ковалик приводит слова Юрия Жданова, партнёра балерины:
«После поклонов в антракте Уланова обратилась ко мне. Впервые за десять лет я увидел в её глазах слёзы… Глядя мне в глаза, Уланова говорит: “Видно и правда, надо кончать, видишь, как получается…” Говорю: “Галина Сергеевна, это момент такой, всё наладится… Вы думайте только о своих кусках, а когда вы в моих руках – не беспокойтесь, всё получится”».
Потом вроде бы всё наладилось, но периодически Уланова жаловалась импресарио, что нехорошо себя чувствует. В итоге половину спектаклей она не танцевала. Не стоит забывать, что ей было в то время 49 лет. Уступив настойчивым просьбам, она всё-таки выступила во втором акте «Лебединого» на сцене театра «Голливуд-боул». И была прекрасна.
Чувствовала ли, что танцует потрясающую свою Одетту в последний раз, знала только она.
Вернувшись в Москву, несмотря на явные проблемы со здоровьем (на одном из спектаклей в Большом стало плохо с сердцем), она всё-таки отправилась на гастроли в Скандинавию. А в феврале 1961 года танцевала «Шопениану» и «Бахчисарайский фонтан» в Египте.
И, собственно, всё. Это были последние поездки. Как и рассказывала Плисецкая, привычного триумфа в Каире не было. Кто-то из критиков говорил (похоже, справедливо), что «Бахчисарайский фонтан» вообще не стоило везти в мусульманскую страну.
На сцене Большого последний свой спектакль, «Шопениану», Уланова станцевала 29 декабря 1960 года. Есть редкое интервью: Галина Сергеевна разоткровенничается с театральной журналисткой Саниёй Давлекамовой. Рассказала и о завершении карьеры:
«– Ваше последнее выступление в Большом театре – “Шопениана”. Что вы чувствовали?
– Не помню. Я не танцевала его как последний спектакль.
– Да, спектакль не был объявлен как прощальный. Но вы сами знали, что танцуете последний раз?
– Нет, не знала. Это совпало с отъездом труппы на гастроли, у меня спектаклей не было, затем – отпуск. Тогда и подумалось: на следующий сезон можно попробовать не начинать. Так я и сделала. Мне кажется, так легче: не думать, что это – последнее выступление, иначе на протяжении всего спектакля эта мысль не уйдёт из головы.
По-разному люди устроены. Некоторые считают: обязательно надо сделать прощальный спектакль как особое событие. А для меня – нет. По существу, прощания у меня и не было. Конечно, об уходе думалось давно, надо уходить на достойном уровне, а не тогда, когда уже всё потеряно. Помогло и то, что я уже танцевала разовые спектакли, находилась как бы на полпути к уходу… Ну сколько можно танцевать разовые спектакли, будучи на пенсии? Пора заканчивать».
Столь подробный рассказ – к тому, что после гастролей в США балерина танцевала и на сцене Большого, и ездила в турне. Никаких ультиматумов, связанных с Улановой, Плисецкая на гастролях в США не делала.
Конечно же, американский зритель прежде всего рвался увидеть главных советских звёзд – Уланову и Плисецкую. Да, их сравнивали. Сказывалось ли то, что Улановой почти 50, а Плисецкой 34? Безусловно. Но это были первые гастроли Большого театра за океаном. Настоящий прорыв в политике двух держав, разделённых железным занавесом. Потому американцам было невероятно интересно увидеть: какой он, этот знаменитый балет? Увидеть в лице легендарной Улановой и недавно взошедшей на небосклон Плисецкой.
Зачем же известному критику Вульфу придумывать бессмысленный миф, сталкивая два знаковых балетных имени?
Нет никакого секрета в том, что Виталий Яковлевич был очень дружен с Юрием Николаевичем Григоровичем. Можно сказать, почти всю жизнь. Не раз ездил с Большим театром на гастроли, в том числе зарубежные. Чья позиция в противостоянии Григоровича и Плисецкой была ему ближе, можно не гадать. О ком стоило сказать плохо, тоже понятно.
Когда Уланова умерла, Плисецкая не ограничилась подписью под коллективным некрологом, а написала проникновенные строки в память о великой балерине. Публикация в газете «Известия» значит немало. И, похоже, Майя очень переживала, всё ли сказала верно, не забыла ли о чём.
Родион Щедрин прислал ей по факсу эту статью, озаглавленную «Самая эстетичная балерина», в Токио, где она тогда находилась. С любовью написал прямо на газетной вырезке:
«Самый мой родной и любимый, шлю твою статью (от Шуры). Молодец просто! Замечательно всё сказала, всё по правде. Умница, моя золотая!
Целую, целую, держись, моё золото, твой Р.».
Вот что Майя Плисецкая написала об Улановой.
«Я знала о её болезни. Но потом донёсся слух: Уланова поправилась и появилась в театре. Люди уходят – это естественно. И всё же никогда не бываешь готов к их уходу – испытываешь недоумение и печаль. Печаль, печаль… Я много работала с Галиной Сергеевной, она даже была моим репетитором: некоторое время, правда непродолжительное, я готовила с ней “Лебединое озеро” и “Конька-Горбунка”. Мы вместе занимались в классе, вместе репетировали, снимались в кино и танцевали в одних спектаклях. Может быть потому, что она была чрезвычайно сдержанным человеком (другого такого я не знаю), я любила бросить ей неожиданную реплику на сцене. Уланова была прекрасной, чуткой партнёршей – реагировала мгновенно. Это редчайший дар.
Она, безусловно, была очень талантлива – успех, тем более такой, с неба не падает. Я бы назвала её одной из самых эстетичных балерин. У неё было изумительное чувство линии, позы, она в совершенстве владела своей великолепной стопой. Не требовалось, чтобы Уланова делала большой прыжок или высоко поднимала ногу: и мелкие её движения производили потрясающее впечатление, потому что были выверены и очень красивы. Она серьёзно работала – не то что до седьмого пота, можно 100 часов работать, а толку не будет никакого, – работала умно. И всегда добивалась максимального результата. Достоинства свои умела подать самым выигрышным образом. Потому что видела себя со стороны. Тоже редкий дар. Обычно видят только то, что хотят видеть, но Уланова не была самовлюблённой.
У неё не было безумного количества ролей. Но те партии, которые она танцевала, она танцевала прекрасно. Лучшими её ролями, не будучи особенно оригинальной, считаю Джульетту, Марию и Жизель. Жизель её была непостижима. В сцене сумасшествия голубой луч направляют на всех, но все, как были, так и продолжают оставаться живыми. Уланова же на самом деле выглядела мёртвой. И во втором акте совершенно невесомая, как будто даже прозрачная, представала уже настоящей тенью. Я, Мирта, ощущала присутствие на сцене чего-то призрачного, потустороннего… Неужели её действительно больше нет? Казалось, была и будет вечно.
Я помню Уланову столько, сколько себя. Хочу сказать ей вслед: мир праху твоему. Это важно. Мне кажется, она была глубоко верующим человеком.
Майя Плисецкая».