«Говорила же мне Семёнова: “Поезжай, ведь Ваганова умрёт, и ты никогда себе этого не простишь!”».

Эти слова Плисецкая будет повторять не раз. Хотя она совершенно не из тех людей, кто жалеет о несбывшемся. Что было, то было. Чего не было, – тому и не бывать. Такая простая философия. Как кружка воды.

Но о том, что не поехала вслед за Вагановой в Ленинград, когда та, не прижившись в Большом и вернувшись домой, настойчиво звала её с собой, тосковала страшно.

«Поехали со мной! Мы с тобой “Лебединое” такое сделаем, что чертям тошно будет!» – уговаривала Ваганова. Знала, чем соблазнить Майю. Казалось, Плисецкая так и полетит на крыльях. Лебединых.

Не полетела. Не оставила хотя бы на время любимый Большой театр. И всю жизнь мучилась от этой мысли, которая её прямо-таки преследовала.

По воспоминаниям Азария Плисецкого, незадолго до смерти Майи Михайловны они с Щедриным были в Вербье, на юге Швейцарии. Азарий приехал повидаться, – живёт недалеко, в Лозанне. Без конца гуляли по округе – и вспоминали, вспоминали. Речь зашла о Вагановой. И было видно, что Плисецкую это терзало. Словно всё было вчера.

Азарий попытался возразить:

– Слава богу, что ты этого не сделала, Ваганова попыталась бы тебя укротить, вы наверняка поссорились бы.

Он уверен, что свободолюбивая, несгибаемая Майя в конце концов схлестнулась бы с Вагановой. Наставником Агриппина Яковлевна была авторитарным.

– Если бы я остался с Шостаковичем, тот меня как композитора задавил бы своим величием, – неожиданно поддержал Щедрин.

Но переубедить Майю было невозможно. Хотя, казалось бы, жизнь прожита – и прожита не зря. Плисецкая стала великой балериной, ей рукоплескал весь мир. Её именем названа планета. Но вот же характер – любимую занозу так и не вытащила из сердца.

В этом была вся Плисецкая: рьяное стремление не останавливаться, рваться к новому, доводя себя до исступления.

А на Ваганову она просто молилась. Понимала, что Агриппина Яковлевна может дать ей то, что она так неутомимо ищет. Майя всегда знала, чего хотела.

Они ведь пересеклись совсем ненадолго. Ваганова занималась с балериной во время войны, когда жила четыре месяца в Москве и вела класс для солистов Большого театра. В дневнике Майи отмечен первый день занятий – 25 августа 1943 года. А 14 сентября она записала: «Сегодня исполнилось 20 дней, как я занимаюсь с Вагановой».

После выхода в 1948 году третьего издания учебника «Основы классического танца» Ваганова подарила его Плисецкой с надписью: «Моей дорогой, любимой Майе, чтобы она чаще вспоминала о моих уроках».

Как тут не помнить?! Ваганова ей показала, к примеру, такой приём исполнения ранверсе, что Майя тут же сорвала аплодисменты. Её грубоватая, простецкая манера советовать давала намного больше, чем многочасовые изматывающие классы по технике.

Плисецкую с юности поедом ела тоска по классической школе, которую, как она считала, в нужной мере ей так никто толком и не дал. До всего в основном доходила сама.

Майя иногда писала Вагановой письма. В одном из них (от 8 апреля 1950 года) Плисецкая призналась, что «то время, когда я занималась с Вами, дало мне так много, что я до сих пор это чувствую».

Даже занимаясь у родного дяди, любимого Асафа, знаменитого танцовщика и выдающегося педагога, она помнила замечания Вагановой. Плисецкая считала, что после её уроков танцевала лучше, правильнее – именно в смысле техники. А уж эмоции были при ней всегда, этому никто не научит.

В Российском государственном архиве литературы и искусства я нашёл набросок статьи Плисецкой о Вагановой «Мои встречи с ней».

«Мне посчастливилось заниматься у Агриппины Яковлевны Вагановой в первый сезон своей работы в Большом театре – 1943–44-й годы. Агриппина Яковлевна ту зиму жила и работала в Москве. И за этот короткий срок я сделала такие успехи, что мне казалось, будто я занимаюсь у неё по меньшей мере шесть лет. За многое я благодарна – она передо мной раскрыла великие, мне дотоле неизвестные глубины классического танца. Но, кроме этого, она ещё и научила меня любить труд, привила мне любовь к работе. До встречи с Агриппиной Яковлевной я любила только танцевать, а трудиться совсем не любила. Теперь я поняла, какой увлекательной, интересной, творческой может стать работа, упорный ежедневный труд балерины, как тесно он связан именно с танцами, ведь школа Вагановой давала мне возможность танцевать легко, без усилий.

В этот первый сезон я станцевала свыше двадцати сольных партий. В том числе Машу в “Щелкунчике”, “Шопениану”, одного из трёх лебедей в “Лебедином озере” и фею Сирени в “Спящей красавице”. Все эти партии я разучила под руководством Агриппины Яковлевны. Это очень много для первого сезона, и я обязана этим целиком Вагановой, её мудрому насыщенному классу и учению».

На пожелтевших от времени отпечатанных листках есть приписка от руки. «В “Шопениане” мазурку А. Я. поставила мне так, как танцевала сама, введя ряд изменений, вопреки указаниям Монахова. Я танцевала по-своему, по-вагановски. Все участники “Шопенианы” очень хвалили и говорили, что не ожидали от меня таких танцев и что это результат работы с Вагановой. И я в этом убеждена».

Вагановская мазурка в «Шопениане» вызвала, конечно, недовольство репетитора Плисецкой в Большом. «Монахов был недоволен моим “своеволием”».

Ну что мог поделать Монахов? Выйти на сцену вместо неё? Вряд ли.

В чем-то, конечно, Монахова, бывшего танцовщика из Ленинграда, можно было понять. Он, можно сказать, выдвинул молоденькую Плисецкую, – и она с лёту, за две репетиции, выучила прыжковую мазурку в «Шопениане». И танцевала её с неизменным успехом.

«Прыжком меня природа не обделила, и я перелетала сцену за три жете. Так поставлено у Фокина, и это делают все балерины. Но я намеренно старалась в пике каждого прыжка на мгновение задержаться в воздухе, что вызывало у аудитории энтузиазм. Каждый прыжок сопровождался крещендо аплодисментов».

Этот трюк настолько понравился зрительному залу, что на «Шопениану» стали ходить из-за Плисецкой. Как признавалась Майя, можно было и нос задрать.

Но тут на одном из спектаклей она увидела в директорской ложе саму Ваганову. После спектакля та даже пришла на сцену, Майя ей явно приглянулась. Но опытный глаз педагога всегда видит: можно ещё лучше! На следующий день они уже репетировали. Агриппина Яковлевна, как выражалась балерина, буквально «позолотила» её танец: поменяла ракурсы поворотов, положение головы и абрисы рук… Всё было по делу, в самое яблочко. Она помогла балерине справиться с моментами, которые требовали изысканной филигранности. Плисецкая просто расцвела на сцене. Зал бисировал. Все поздравляли. Кроме репетитора Монахова. Он обиделся. Страдало самолюбие.

А тут Майя то ли на репетицию опоздала, то ли не там расписалась в явочном листе, в общем, нарушила дисциплину. И понеслось. Помреж написал рапорт, комсомольское бюро подсуетилось наказать несознательную комсомолку. На театральной доске объявлений было вывешено комсомольское взыскание. В итоге Плисецкая лишилась подарка от американского президента Рузвельта: банки тушенки и шерстяной юбки (так американцы помогали Стране Советов в войне).

Но вошедшую во вкус балерину было не остановить: на сцене Плисецкая была неукротимой. Если и подчинялась, то только тем, кому доверяла. Поэтому продолжала танцевать мазурку так, как танцевала Ваганова.

Они, Плисецкая и Ваганова, явно нашли друг друга, что совсем нечасто случается в балете.

«Эти уроки я запомнила на всю жизнь. Они как бы вошли в моё тело, в моё существо навсегда. Если что-нибудь не выходит, если встречается какая-нибудь трудность, я сейчас же представляю, что сказала бы Агриппина Яковлевна. Удивительно точно она всё видела и так же точно безошибочно направляла учеников. Её замечания настолько “попадали в точку”, что человек сразу становился на ноги.

Дело было в том, что её замечания были основаны на абсолютном знании законов классического танца, на пристальном изучении индивидуальных особенностей ученицы и поэтому неизменно попадали в цель. Иной раз бывает так, что окружающие танцовщицу коллеги, педагоги, друзья подсказывают, что ей надо делать. Она тренируется годами, а разъяснить существующие недостатки всё-таки не могут. Агриппина Яковлевна приходила, говорила только одно слово, и всё становилось на место.

Ни один педагог классического танца в мире не знает, не видит причин исправить исполнение так, как она умела это делать, увидеть, как умела видеть она. Указать, как именно нужно исполнить ту или иную комбинацию или “па” с абсолютной точностью и без ошибок, могла только Агриппина Яковлевна.

Она научила меня технике и правильности танца. Научила умению контролировать свои мышечные ощущения. Большие сложности становились простыми и легко преодолимыми в её объяснении. Её “попадание в точку” напоминало мне искусство больших хирургов. Её замечания не нужно было анализировать, – это была аксиома, не требовавшая доказательств, не нуждавшаяся ни в продумывании, ни в анализе. Если она так сказала, это должно было выйти. Если не вышло, – значит, это движение было исполнено не так, как она сказала. Объясняла она так просто, что диву давались, как это мы сами не догадались. Но ведь всё гениальное очень просто».

Плисецкую трудно было чем-то поразить. А вот Вагановой это удалось раз и навсегда. Проникновенным пониманием искусства, классического танца во всех его проявлениях. Знанием человеческого тела и его возможностей. Это знание, по мнению Плисецкой, и стало той основой, опираясь на которую Ваганова выработала собственную систему классического танца, значение которой выходит далеко за пределы национальной школы. Учеников с недостаточными способностями она делала ведущими артистами балета с высокопрофессиональной школой.

«Одарённым от природы она давала абсолютное умение своим телом преодолевать любые трудности, создавать художественные образы, не тратя сил на технические моменты.

Ваганова недолго служила в Москве в Большом театре, но всё же того, что я получила от неё, хватит на всю жизнь, каким бы незначительным ни был проведённый в её классе срок. Я занималась меньше всего, а отдала она мне больше всех.

Именно Ваганова показала мне, что такое стиль.

Расставаясь, Агриппина Яковлевна говорила мне, что после Марины Семёновой у неё не было такой ученицы и что ей очень хотелось бы продолжать работу со мной. Она обещала сделать из меня “такую балерину, какой в мире ещё не бывало”.

Я знаю, что я бесконечно много приобрела бы от длительного общения с Агриппиной Яковлевной, и скорблю, что обстоятельства разлучили нас. Но нас разделяло только расстояние. Дружба наша сохранилась».

Однажды Плисецкая спросила Уланову, сколько та занималась у Вагановой. «Года два», – ответила Галина Сергеевна. На самом деле намного больше. Именно Ваганова вывела Уланову на большую сцену. Как говорила Плисецкая, Галина Сергеевна ходила заниматься к Вагановой и плакала, трудно было, но понимала – без такого педагога, как Агриппина Яковлевна, настоящей балериной не быть. Правда, когда в 1937 году на собрании театральной труппы встал вопрос, работать ли Вагановой дальше художественным руководителем Кировского театра[2], Уланова была среди тех, кто выступил против. Мол, и творческая обстановка не та, и роли молодёжи не даются… У педагогов, даже самых знаменитых, судьба такая. Не все ученики остаются благодарны.

Возможно, Ваганова осталась бы в Большом работать и дальше, и тогда не сильно любившая дисциплину Плисецкая прилежно ходила бы к ней в класс… Но Ваганова была остра на язык – и как-то в своей простецкой манере высказалась о жене главного балетмейстера Большого театра Леонида Лавровского. Та тоже была балериной, хотя с данными ей не повезло. Мол, что за голова у неё – один арбуз! В Большом – и у стен уши, а тут столько народа вокруг! Донесли. Лавровский и Ваганова рассорились вконец. Они и в Ленинграде, когда там работал Лавровский, не ладили, были на ножах.

И Ваганова вернулась домой. Плисецкой не повезло.

Тот же Лавровский встал на пути Майи, когда та лишь заикнулась, не поехать ли в Ленинград позаниматься с Вагановой. «Если уедешь – не видать тебе Большого, как своих ушей!» – буквально прокричал ей в лицо. И она не решилась. Не рискнула. Ей не было ещё и двадцати. А вдруг вправду не возьмут в Большой?! К тому же и время было военное, строгое.

Но они всё-таки встретились – в мае 1951-го. Большой театр праздновал юбилей и привёз в Ленинград «Лебединое озеро», где как раз танцевала Плисецкая. Ваганова, конечно же, пришла. Заглянула в антракте к Майе – всё-таки она неравнодушна была к её таланту. И позвала к себе.

Из дневниковых записей Майи Плисецкой:

«На другой день я смотрела класс Вагановой. Ещё в Москве она давала мне ряд указаний по спектаклю, которые я в точности записала. Записка эта до сих пор мною бережно хранится. А ещё через день я сама занималась у неё в классе. Агриппина Яковлевна… выразила удовлетворение, что я так долго помню её замечания, которые она мне делала семь лет назад. Это было высшей похвалой для меня.

Этот урок в мае 1951 года был вообще одним из последних уроков Агриппины Яковлевны… Вскоре она серьёзно заболела, а в начале следующего сезона её не стало…»

Удивительно, что судьба самой Вагановой как балерины не очень сложилась. Тому виной много обстоятельств. В том числе – отсутствие идеальной балетной фигуры: ноги тяжеловаты, руки не слишком гибкие. Но в становлении техники классического танца ей очень помог педагог Николай Легат. И при своих не лучших физических данных она смогла стать «царицей вариаций».

Но в главных партиях балетмейстеры её не видели.

А вот педагогом стала великим. Так бывает. Может, ещё и потому, что было желание воплотить всё то, что не станцевала сама, в своих ученицах. Словно все испытания и разочарования, что выпали на её долю, помогли сформироваться знаменитому балетному учителю.

Принято считать, что без Вагановой советского балета могло бы и не быть. Это, похоже, действительно так: после революции произошёл «великий исход» артистов и хореографов. Вот тут и взошла звезда «балетной пенсионерки» Вагановой, её взяли на работу в хореографическое училище. Среди учениц – ослепительная россыпь звёзд: Марина Семёнова, Галина Уланова, Наталья Дудинская, Алла Шелест, Ирина Колпакова, Алла Осипенко…

У Плисецкой – всё ровно наоборот. Великая балерина, но педагог-репетитор из неё не получился. Да она и не стремилась, чётко понимая, что это не её призвание. Не со стихийным характером – заниматься с артистами ежедневно и методично. Показать – пожалуйста. А шлифовать какой-нибудь арабеск до немыслимой филигранности – увольте, нет терпения.

«Для меня Ваганова – Микеланджело в балете», – не раз говорила Майя Михайловна, одной фразой подчёркивая и силу дарования, и масштаб личности. И ещё добавляла: «У неё фантастические мозги». Может, потому её так влекло к этой невысокого роста женщине, слегка шепелявившей, с грубоватым юмором. Ведь сама Плисецкая всю жизнь выходила на сцену, как говорила, не «драть ногу», а понимать, что делаешь и во имя чего. Чтобы суметь передать немым телом мысли, эмоции, образ. Хотя, когда знаменитый итальянский актёр Марчелло Мастрояни, восхищённый выступлением Плисецкой, зашёл за кулисы, то сказал: «А у вас ещё и тело есть!» Видимо, прославленный поклонник женской красоты намекал, что для женщины-артистки всё же одних мыслей мало.

– А это правда, что Ваганова называла вас «рыжей вороной»? – спросил я в одном из разговоров.

– Я была действительно ярко-рыжая. Ваганова никому не прощала, когда что-то проворонят. Но мне прощала. И называла «вороной». Без «рыжей». Не то чтобы я ей нравилась. Нет, она видела во мне материал для себя. И этот материал, я знаю, до конца не использован и сегодня.

Неудовлетворённость собой была у неё в крови. Может, потому и великой стала.

– Майя Михайловна, говорят, что рыжие люди – особенно талантливы и непредсказуемы?

Чувствую, что вопрос не очень нравится. Сразу голос стал строже.

– Поверье очень поверхностное и глупое.

И сразу переводит разговор на другое. Вспоминает удивительную «рыжую» историю. Рядом с их литовским домом озеро, куда каждый год прилетают лебединые стаи. И однажды рыжеволосая Плисецкая увидела, как к ней подплыл рыжий лебедь. Она никогда не видела такого, это случилось впервые в жизни.

– У меня есть фотография, потому что люди не верят. А он приплыл, рыжий, и мы его сняли.

Вот так: природа улыбнулась, и на память остался образ рыжего лебедя – один на миллион.

Каких только «лебединых озёр» в жизни Плисецкой не было! В жизни, на сцене. Одного не случилось – того самого, вагановского, чтобы «чертям тошно было». Потому и не простила себе этого до конца жизни.