Родня называла её ласково – Мита. Может быть, чтобы уравновесить и смягчить её стальной характер. Но не будь у неё такого характера, стала бы она той, кем стала? У всех Мессереров характер дай бог! И характер Плисецкой замешен на той же фамильной закваске.
Казалось бы, Майя Плисецкая обязана ей, знаменитой приме Большого театра, если не всем, то очень многим. Родная тётя спасла маленькую Майю от детдомовской судьбы, когда её родителей репрессировали. Девочка не просто жила вместе с ней. Суламифь её усыновила (так тогда называлась эта процедура).
И мать Майи, свою родную сестру Рахиль вместе с маленьким сыном, вытащила из лагеря для жён изменников родины. И даже знаменитый номер «Умирающий лебедь» поставила, чтобы Майечка могла концертами на жизнь зарабатывать.
Но Майя и Суламифь вторую часть жизни прожили как заклятые враги: не общались, не встречались. Ничто не могло их примирить.
Я знаю, Майе Михайловне не понравилось бы то, что сейчас пишу. Уверен, если бы не Суламифь, неизвестно, стала ли бы она балериной. Или нет, может быть, так: неизвестно, какой балериной она бы стала.
Именно Суламифь привела Майю за руку в балетное училище. Сама девочка мечтала о кино, «как мама». Зато у Суламифи была навязчивая идея – сделать из шустрой и очень пластичной племянницы настоящую танцовщицу.
Майя росла у неё на глазах. Не заметить природных способностей было невозможно. В три года девочка устраивала целые представления. В принципе все дети разыгрывают какие-то сценки, мило танцуют. Но тут были не просто детские забавы.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Меня же поражало, что у танцующей девочки взгляд соответствовал позе. Когда она опускалась на колено, головка то склонялась долу, то закидывалась вверх. И всё очень естественно. Этому учат и порой так и не могут научить в балетных школах. А ребёнок делал это сам, чисто интуитивно».
И конечно, говоря о будущей великой балерине, тётя (таков уж характер) не могла не похвалить себя. Как бы невзначай: «Грациозно принимала балетные позы, очевидно подсмотренные на моих фотографиях, висевших в комнате деда».
В балетную школу брали только в восемь лет. Набор объявили в августе, Майе не хватало целых четыре месяца. Но Суламифи так не терпелось отвести племянницу в училище, что она рискнула: вдруг получится?
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Пришли на приёмный экзамен. Детей вывели перед комиссией, чтобы приглядеться, кто как сложен, есть ли чувство ритма. А ну-ка пройдитесь по кругу под музыку! Детвора застеснялась: ни с места. Стоят, друг на дружку смотрят. Тут Майя выскочила вперёд, махнула рукой: ребята, за мной – и поскакала в изящной польке, увлекая за собой детский хоровод. Уже тогда чувствовала себя примой…
Затем Николай Иванович Тарасов, председатель комиссии, в прошлом известный танцовщик Большого, попросил поступающих поднять ногу повыше.
– А я ещё вот так могу! – раздался Майин голос.
Она закинула ножку выше палки, будто на экзерсисе. Потом шмыгнула под станок, сделала там мостик. Выгнулась дугой, маленький акробатик, и встала “на пуанты” в мягких туфельках. Все вы здесь, мол, ещё дети грудные, а я уже взрослая балерина! Комиссию растрогало это сольное представление.
Зашептались: конечно, надо бы принять способного ребёнка, племянницу Асафа и Суламифи Мессерер, о чём разговор. Но Тарасов отвёл меня в сторону: “Понимаете, всё, казалось бы, прекрасно. И высокая она у вас, и ножки длинные, и прыжок хороший, и спинка гибкая, но возраст-то! Восьми лет нет, мала ещё, можем навредить ребёнку. До восьми лет принимать – это вы не хуже меня знаете, непорядок, не по школьным это правилам”.
Мне пришлось призвать на помощь всё своё красноречие, весь напор, чтобы уломать Николая Ивановича. Сотворение звезды по имени Плисецкая началось…»
Суламифь, конечно, здесь подчёркивает, кто открыл способной девочке дверь в мир балета. И это нормально, в конце концов, имеет вполне законное право. Она действительно привела девочку в училище. Этого и Плисецкая не отрицает.
Странно другое: в эмоциональном рассказе тёти нет ни слова про сделанный Майей на экзамене реверанс. А именно он, по словам самой Майи Михайловны, решил балетную судьбу. Председатель комиссии своим решением определил: эту девочку берём. Причём, утверждала Плисецкая, это был не Тарасов, а бывший танцовщик Мариинского театра Виктор Семёнов. Да и тётя Эля (Елизавета Мессерер), чьи записки о детстве будущей балерины во многом стали основой воспоминаний и для Суламифи, и для Азария Плисецкого, называет того же Семёнова. И рассказывает о том же пресловутом реверансе, что так сильно впечатлил приёмную комиссию.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Майе было семь лет, когда сестра Суламифь пошла с ней в хореографическое училище, чтобы определить её в первый класс. Директор училища В. Семёнов спросил: что так рано?! Суламифь, смеясь, ответила: “Возьмите в школу, дома сладу с ней нет, танцует с утра до вечера”.
Это был знаменательный день её жизни. Когда принимавшая детей Елизавета Гердт велела девочкам поклониться, Майя сделала такой широкий красивый пластичный и грациозный реверанс, что Гердт и сейчас помнит этот поклон как мгновение настоящего искусства. “За этот поклон я тут же приняла её в свой класс”, – сказала она Суламифи».
Плисецкая про этот реверанс рассказывала всю жизнь. Она, конечно, вполне могла перепутать фамилию председателя комиссии, но не сам факт. Уж что-что, а моменты триумфа она помнила всегда. Много лет спустя в Испании, на вручении Премии принца Астурийского, которую ещё называют Нобелевской премией в сфере искусства (тогда её вручали балетной артистке впервые за четверть века), вместо ответного слова она сделает свой фирменный реверанс.
Устроители церемонии сначала пребывали в недоумении: обычно лауреаты произносят пышные речи. Но потом прониклись, – конечно, великая балерина, они всё больше танцуют, не говорят… И пришли в окончательное восхищение, когда выяснилось: европейские телеканалы уже несколько дней показывают её танцевальный поклон королю и королеве, который она в свои 80 лет делает так блистательно.
Рассказывая об этом, довольная Плисецкая смеялась: «И не то ещё могу, я же до ста лет обещала танцевать». Не удержавшись, я спросил:
– Вы к премии и новый наряд наверняка сшили?
– Нет, я была в своём платье. Конечно, карденовском – чёрном, с двумя красными пуговицами.
Так что роскошный реверанс был для Плисецкой знаковым символом, её «фишкой». А историю с реверансом при поступлении она хранила в коллекции памяти как особую драгоценность.
Но если бы разноголосица знаменитой тёти и великой племянницы только воспоминаниями об экзаменах при поступлении ограничилась. Увы…
Как я уже писал, Плисецкая, в отличие от тёти, никогда не считала Елизавету Гердт ни супербалериной, ни лучшим педагогом.
Для Плисецкой главным учителем в профессии была Ваганова. Она – «педагогическая икона». Почему – подробнее об этом в отдельной главе.
Вот и получается, что Суламифь Михайловна покусилась на святое для великой балерины имя, на авторитет «главного наставника». Но этого было мало.
Тётя приписала той же Гердт сотворение главной «индивидуальности» Плисецкой – её гениальных рук-крыльев. Это всегда было так божественно красиво, что публика смотрела, как завороженная, и каждый раз впадала в восторг. Неизменный вопрос: ну как, как она это делает?!
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Но у неё были, повторюсь, фантастически выразительные руки. Они у Майи пластичные с детства. А профессионально “установила” ей руки Гердт. Это совершенство пластики рук Плисецкой не получить бы ни от кого, кроме “ЕП”.
Не то чтобы Елизавета Павловна шесть лет на Майю нажимала: копируй мои руки, копируй мои руки… Но зрительное впечатление от учительницы автоматически отпечатывается в двигательной памяти учениц. Поэтому сплошь и рядом можно с уверенностью определить: вот эта воспитанница такого-то педагога, вон та, к сожалению, такого-то».
Суламифь Михайловна наверняка не ставила перед собой дерзкую цель – уязвить именитую племянницу, подставить нечто под сомнение. Просто так считала. Но в свете их с Майей многолетнего раздора и полного неприятия такие высказывания выглядели как вполне осознанное деяние. Справедливости ради стоит добавить: ну не было, не было, как утверждают очевидцы, таких необычайно «волнистых» рук у прекрасной балерины Гердт.
Отрицать очевидное – уникальный талант Плисецкой – Суламифь Мессерер, конечно, не могла. Но бесконечно проводить сравнения с легендарным кумиром – вполне. Ведь самое безнадёжное занятие, как известно, – состязаться с мёртвыми.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«При всех её поразительных артистических достоинствах, Майя не Анна Павлова. Сказанное это – вовсе не укор кому-то из них – просто двух одинаковых балерин не бывает, не говоря уж о великих дарованиях. У Павловой очень красивой формы ноги, стопа с громадным подъемом, и Фокин был тысячу раз прав, делая акцент на мелких па-де-бурре. Павлова вела весь танец, не спускаясь с пуантов.
У Майи, говоря профессиональной прозой, стоп Павловой не было, она не хотела вырабатывать подъём в классе, ибо любила развивать только то, что ей легко давалось. Нет, бесконечные па-де-бурре-сюиви, которыми покоряла Павлова, Майе чести бы не сделали. Но у неё были, повторюсь, фантастически выразительные руки».
И вот это, как бы между прочим, постоянное – не как у Павловой… Словно упреждая все упрёки, Суламифь намекала: «Ну что вы, я же ничего не придумываю, просто говорю, как есть». Но говорить можно по-разному. Ясно же, что второй Павловой никогда не будет. Да и быть не может! У каждого времени – своя великая.
Но Суламифь Михайловна неизменна в своём ревностном отношении. И вроде бы похвалит, но… Вот у Майи невероятно гибкая, как каучук, спина. Так, мол, это результат того, что тётя требовала почаще делать мостики, не то позвоночник юной девушки «засохнет» годам к двадцати пяти.
И прославивший Плисецкую на все времена сольный номер «Умирающий лебедь» под музыку Сен-Санса – ещё одна ступенька не знающих границ амбиций Суламифи Михайловны. Именно себе она ставит в заслугу его создание.
Майе исполнилось четырнадцать. Уже постоянно выступает в концертах. Для племянницы, понимает опытная балерина, нужно что-то яркое, присущее только ей, на что публика ведётся: свой шлягер. Компактный, без зауми, но драматичный. Суламифь, по собственному признанию, сподвигли на это два соображения. Во-первых, удивительная красота Майиных рук, особая пластичность танцевальных данных подсказывали: когда-нибудь она засверкает в «Лебедином озере». Во-вторых, в те годы артисткам балета без «портативного» номера было просто не прожить.
«Сказала ей, что сегодня ты, Майя, – бутон нераспустившийся, а ведь придёт время, и увянут лепестки. Быть может, тогда такой технически немудреный, но эффектный номер тоже понадобится, продлить техническую жизнь лет на двадцать. Майя, имевшая обыкновение вести дневник, наверное, записала эти мои вещие слова».
Увы, в дневнике Майи Плисецкой (те страницы, которые я видел) я не нашёл таких слов Суламифи Михайловны. Но зато в записях 1974 года нашёл другое. Очень важное.
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«Нет такой страны, где бы я не танцевала “Лебедя”. Возможно, только в Белграде, где шло “Лебединое озеро”, и жена посла упрекнула меня, что я не станцевала “Умирающего лебедя”.
– Но публика так ждала! – разочарованно произнесла она.
На моё робкое “это ведь другой композитор”, она воскликнула: “Но ведь все помнят!”
Ни один концертный номер я не танцевала так много. “Лебедь” никогда не был точно поставлен, и я никогда не репетировала. Ни разу. Потому всегда импровизирую.
Когда я вернулась из эвакуации в 1942 году из Свердловска, в Москве организовывали концерты для фронтовиков. Один из инициаторов таких мероприятий, друг Марии Михайловны Леонтьевой, моего педагога в балетной школе, предложил мне участие в одном из дневных представлений, при этом сказал – станцуй “Лебедя”.
Я заволновалась, вспомнила Дудинскую, которая танцевала в 1940 году на Декаде ленинградского балета. Она выплывала спиной, и я это запомнила навсегда. Ирина Тихомирнова тоже танцевала “Лебедя”. Она знала, что надо делать, чтобы произвести впечатление, но сама не оставляла его. Мне запомнились два-три момента. Но этого мало для номера. И я обратилась к Мите».
А вот как вспоминает ситуацию с «лебедем» Суламифь Мессерер:
«…Несмотря на привлекательное, исключительно выразительное лицо Майи, я поставила ей выход спиной к публике, дабы отвлечь внимание от невыигрышных стоп и сосредоточить его на Майиных руках, шее. Я опускала Майю на коленку, будто её лебедь пьёт воду из озера. Вставила я в номер и маленький кусочек из “Лебединого озера”, – когда Одетта, появляясь во втором акте, встаёт в арабеск, спускается в четвёртую позицию и как бы клювом чешет крылышко.
К концу миниатюры Лебедь пытается взлететь, взволнованно трепещет руками-крыльями.
Номер не стал бы фирменной маркой Майи, если бы не был созвучен её таланту. Естественно, танцуя Лебедя в течение многих десятилетий, Майя вносила в мою постановку интереснейшие изменения.
В нашем архиве хранится фотография тех давних лет: я работаю с Майей над “Умирающим лебедем”. На четырнадцатилетней Майечке – моя пачка, правда, из “Дон Кихота”. Белая с чёрным узором в стиле модерн. Её делал Фёдор Фёдорович Федоровский, замечательный главный художник Большого.
Изначально идея “Лебедя” и первая постановка, как известно, принадлежат гению Михаила Фокина, но стоит ли мне воспроизводить для Майи подарок, преподнесённый Фокиным в 1907 году Анне Павловой? Нет, такой цели я не преследовала».
Цель была явно другая. Суламифи важно отвоевать место не только в истории театра, но и в той эпохе балетного искусства, имя которой «Плисецкая». Она успешно прошла большую школу Большого театра, жёсткую и жестокую. Где каждый день – борьба амбиций, характеров, где судьбы пожирает пламя интриг и властной воли.
В Большом готовилась премьера балета «Дон Кихот». Центральная партия Китри – у Суламифи Мессерер.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«И вот перед началом генеральной репетиции меня вызывает к себе в кабинет директор Габович. На лице скорбь и сочувствие.
– Понимаешь, – говорит, – какое дело. Я знаю, глупость страшная, ты так это и воспринимай, не обижайся, но Китри будет танцевать артистка Софья Головкина. Она, правда, эту партию не репетировала, но полна энтузиазма. Есть приказ тебя снять и поставить на премьеру Головкину.
– Чей приказ? – сорвался у меня голос до шёпота.
Габович поднял покорный взор вверх. Имея в виду, не Господь. Как и сегодня, балетные интриги порой затевались на государственном уровне. Я – в слёзы. Директор тактично вышел из кабинета, оставив меня переживать беду в одиночестве. Сижу плачу.
Но вы, наверно, уже заметили: есть у меня одно свойство – я норовлю пробивать лбом китайские стены, когда они вдруг передо мной возникают. Возможно, этому меня научил балетный труд, где настойчивость должна быть с сумасшедшинкой. Да и борьба на водной дорожке – во что бы то ни стало приду первой! – пожалуй, закалила. Вижу у Габовича на столе список телефонов кремлёвской вертушки. Культурой тогда ведала в ЦК Розалия Самойловна Землячка, одна из последних старых большевиков, вернее, большевичек, уцелевших после террора тридцатых годов в правительстве. Нахожу в списке её номер, звоню напрямую: отлучают, говорю, от партии. Не коммунистической, правда, – партии Китри. Но тем не менее несправедливо. Землячка попросила подождать у телефона, она, мол, вскоре перезвонит. Минуты через три в трубке действительно рокочет её бас: “Товарищ Мессерер, спокойно танцуйте премьеру. Храпченко свой приказ отменил”.
Эк оно что! Значит – Храпченко, сам тогдашний министр культуры. Не помня себя от радости, я понеслась вниз, как раз – первый выход Китри. Соня Головкина стоит в закулисье, готовится. “Вон отсюда!” – крикнула я сгоряча и вылетела в прыжке на сцену. Выразилась я на самом деле даже похлеще. Резковата бывала в молодости, что уж тут скрывать. Однако в антракте Головкина подошла ко мне и без всякой злобы сказала:
– Ничего страшного, я станцую следующий спектакль».
И стало ясно, что бой только начался. Но Суламифь не из тех, кто отступает. Могла зубами, как раненый зверь, вырвать свою добычу, уже было утащенную.
А разве Майе Плисецкой не приходилось попадать в такую же ситуацию?! В ещё большем масштабе. Она уже билась не просто за роль, а за каждый свой спектакль – «Кармен», «Чайка». «Болеро», «Анна Каренина»… Трудно не почувствовать стальную семейную породу, неколебимый фамильный характер, с которым действительно лбом стены прошибали.
Когда между ними пробежала чёрная кошка, точно знали только они сами. Существует версия одного из старинных поклонников Плисецкой, который помнит ещё и маму Рахиль. Однажды Майя и Суламифь танцевали вместе в «Дон Кихоте». А какие у Плисецкой там прыжки, баллоны – зал бесновался от восторга. И Суламифь не могла не заметить, кому аплодируют больше, на кого реагируют чаще. И когда они в одной машине возвращались из театра домой, чувствовалось какое-то напряжение. Больше вместе они не выступали.
Но это явно очередной миф. Вместе они никогда не танцевали ведущих партий. Если бы даже такое и было, то один спектакль в их жизни ничего не решал.
А вот как объясняет историю вражды Эра Езерская, любимая двоюродная сестра Майи из Петербурга: «Суламифь хотела, чтобы Майя танцевала с её сыном Мишей. А Майя если чего-то не хотела, то заставить её было невозможно. Плисецкая сама выбирала, с кем ей танцевать. Даже Григорович не мог заставить».
Миша – поздний ребёнок Суламифи Мессерер, единственный. В те времена балерине рожать – ставить крест на сценической карьере. И всё же почти в 40 лет она родила сына. И почти с пелёнок молилась на него, приглядываясь, балетным ли он родился. Чем дальше он рос, тем больше одолевала мысль, что мальчик – новый Нижинский. Она, безусловно, сделала всё, чтобы он выбрал балетную стезю. И когда Михаил оканчивал училище, было ясно, что путь у него один – на сцену Большого театра. Суламифь даже выстроила его дебют – Зигфрид в «Лебедином озере». И очень важно было, с кем он выйдет в паре. Ну, конечно, с Плисецкой, а с кем ещё?! Звезда, да к тому же кузина.
Но не тут-то было. Плисецкая отказалась танцевать с Михаилом. И не потому, что он был младше на 20 лет, – у неё были и такие партнёры. И не потому, что она сама выбирала, с кем танцевать: тут всё-таки родня, как не порадеть. Но Плисецкая всегда сама добивалась своего успеха. И родственник ты или не родственник, покажи, на что способен. Она любила талант. Когда перед гастролями в Будапеште осталась без партнёра, тут же попросила дирекцию театра вызвать молодого Мариса Лиепу аж из Риги! Она видела его на только что прошедших в Москве гастролях латышской балетной труппы. Он танцевал, как бог!
Так что уговоры станцевать с Мишей на неё не действовали. Её смущало всё: и то, что танцевал он, видимо, не столь ярко, как ей хотелось, и то, что ещё до спектакля всё училище знало, что у Миши – дебют в Большом театре с Плисецкой.
«На моё смущение и робкие возражения было отрезано: “Ты мне всем обязана. Это что же, я зря хлопотала за твою мать и воспротивилась, когда пришли забирать тебя в детский дом?”».
Похоже, это и стало последней каплей. Как говорится, запрещённый приём. Позже в своих мемуарах Плисецкая с горечью, но честно расскажет о своих тяжёлых отношениях с именитой тётей-коллегой.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Мои отношения с Митой самые запутанные. И чтобы быть объективной, потребуются усилия. Обещаю постараться. Балерина была техничная, напористая (в жизни тоже напористая), выносливая, танцевала почти весь репертуар в Большом. Но чувства линии не было. Делала людям много добра, но потом подолгу истязала их, требуя за добро непомерную плату. Потому люди сторонились её – ничего, кроме горечи, попрекающий человек не вызывает. У Миты я жила, когда мать посадили в тюрьму. И совершенно обожала её. Не меньше, чем мать, иногда казалось, даже больше. Но она в расплату за добро каждый день больно унижала меня. И моя любовь мало-помалу стала уходить. Это она заставила меня разлюбить её. Не сразу это удалось. А когда удалось, то навсегда. Мита садистски жалила меня попрёками. Ты ешь мой хлеб, ты спишь на моей постели, ты носишь мою одежду. Однажды, не вытерпев, совсем как чеховский Ванька Жуков, я написала матери в ссылку в Чимкент письмо. Запечатала его. Мита почувствовала это, “перехватила” и приласкала меня. Тут же я ей всё простила и письмо порвала. Венцом притязаний было требование танцевать “Лебединое” с её сыном, кончавшим хореографическое училище…»
Вот так, шаг за шагом, они поссорились на всю жизнь. В 1980 году педагог-балетмейстер Суламифь Мессерер и танцовщик Михаил Мессерер попросили политического убежища в американском посольстве в Токио. Казалось, их с Майей дороги разошлись навсегда.
Тётя немало поездит по миру с мастер-классами, в итоге осядет в Лондоне, подружится с Нинет де Валуа, создательницей Королевской школы балета, станет там преподавать. Сведёт судьба и с так любимым Плисецкой Бежаром. Знал ли он о плохих отношениях Суламифи и Майи – не важно. Его всегда интересовало только творчество.
Вообще судьба удивительно выплетает пути-дороги. В 1970-е годы в балетной школе Бежара преподавал Асаф Мессерер. Потом много раз в Лозанну приезжала Суламифь. В то же время в соседнем, что называется, зале преподавал племянник – Азарий Плисецкий. Вот и получается, что знаменитый хореограф работал с целым кланом Мессерер и Плисецких, таких разных, противоречивых, но исступлённо преданных искусству танца.
В Англии Суламифь даже станет кавалером ордена Британской империи за вклад в английский балет. На торжественную церемонию посвящения в кавалеры ордена в Букингемский дворец она позовёт из Москвы брата Александра и племянника Азария. Конечно, для «семейного кворума» не хватало прославленной племянницы. Как бы этому радовалась Рахиль, которая, кстати, продолжала не просто общаться с сестрой, но и бывала у неё в Лондоне. Ведь отец Рахили и Суламифи, дедушка Майи, был фанатиком родства – семейственности. И пока был жив, собирал всех за одним большим столом.
Но сбыться этому было не суждено. И тётя, и племянница сделали для разрыва всё, что могли. Фамильные гены, не склонные к компромиссам, победили.
Когда распался Советский Союз и сменился политический климат, Суламифь Мессерер всё же приехала в Россию. В 1998 году в Большом театре ей вручили премию «Душа танца» – за вклад в искусство. Девяностолетняя балерина не просто поднялась на прославленную сцену – даже показала несколько па из канкана. Вот она, порода! Плисецкой в тот момент в Москве вроде бы не было. Но если бы и была, они вряд ли бы встретились.
Незадолго до очередной встречи-интервью с Майей Михайловной мне попалась некая публикация, в которой Суламифь резко отзывалась о книге Плисецкой.
– Она иначе реагировать и не могла, – пресекла Майя Михайловна ненужный ей разговор. – О ней сказано то, чего бы она крайне не хотела. Я написала, что было, и отвечаю за каждое слово. Но ей это неприятно. И поскольку у неё очень скандальный характер, она это высказала. Она всегда хотела, чтобы я числилась её ученицей. Она меня даже отговаривала ехать к Вагановой. Была одна из виновных, почему я не поехала. Кроме этого, у неё было ко мне огромнейшее количество адских совершенно претензий. Чтобы я бросила Фадеечева и танцевала бы с её сыном. Это была её очередная задача. Я ни одной её задачи не могла осуществить. Все они были невыполнимы… Конечно, она обозлилась на меня на всю жизнь. Она это высказала. А это её право.
Я был не рад, что и спросил: по интонации можно было понять, что весь прошлый раздор всё ещё жив внутри. И до сих пор чувствуется горечь куска хлеба в тёткином доме. Такое не забывается.
Сын Суламифи Михайловны – Михаил Григорьевич Мессерер – постоянно живёт в Лондоне. Не раз приезжал в Россию. Десять лет был главным балетмейстером Михайловского театра, какое-то время работал приглашённым педагогом-репетитором Мариинки. Иногда давал интервью. О Плисецкой говорил очень скупо. Общались мало. Виделись редко. Майя была первой балериной, которую он увидел на сцене. Его убеждение, которое останется навсегда: Майя – проявление высшего мастерства и красоты. И мудрое решение: ни слова о родственных скандалах.
Что, впрочем, не помешало ему подать в суд на Плисецкую. Она расценит это как запоздалую месть: «Мой несостоявшийся партнёр, мой единокровный кузен Миша Мессерер приехал в Москву и подал на меня в московский суд, чтобы отобрать гараж, когда-то принадлежавший ему и Мите. Подал, даже не поговорив со мною. Как жгуче велико желание мести за мой отказ танцевать с ним тысячу лет тому назад».
Тень лондонской тётки будет преследовать Майю едва ли не до конца жизни. В конце 1999-го – начале 2000-го в одной из популярных московских газет появится публикация о якобы внебрачной дочке Плисецкой.
Сражённый «новостью», я тут же позвонил в Мюнхен:
– Майя Михайловна, только не падайте в обморок, у вас есть тайная дочь!
Плисецкая не растерялась – и, смеясь, поведала чудную историю:
– Тайный сын у меня уже был, даже нанёс визит домой на Тверскую. Это был пожилой провинциал. Сверив даты наших годов рождения, визитёр покорно согласился: да, что-то напутал. Я произвела его на свет белый в 11 лет…
– И с нежданным сыном вы так серьёзно говорили?
– Вид у него был жалкий и обтрёпанный, даже грубить не хотелось. К тому же он тужил, что в дороге, – а он в материнские объятия ехал несколько суток, – украли шапку. Дело было зимой, так что мы с Родионом отдали «сынишке» тёплую щедринскую ушанку. И очень миролюбиво распрощались. Больше желания свидеться с «мамочкой» у него не возникало. А что же теперь за дочь у меня объявилась?
Я ей сообщил, что потенциальная дочь проживает в Израиле, учится там балету. Судя по газетному фото, сходства мало. И предложил выслать по факсу публикацию.
История, безусловно, была списана с типового бразильского сериала. Плисецкая якобы рожала в спецроддоме КГБ в Ленинграде. В соседней с балериной палате находилась жена некого кагэбэшника, который в своё время якобы сопровождал балетную труппу на заграничных гастролях. У них беда – рождается мёртвый ребёнок. Жалея бедолаг и желая скрыть от ревнивого Щедрина тайно рождённую дочь, Плисецкая отдаёт им своё дитя. И тут же летит в Париж танцевать «Болеро»!
И ничего, что Плисецкой тогда было 50 лет. И что в это время она находилась на гастролях в Австралии.
А теперь самое интересное. Оказывается, новоявленная дочь уже побывала в Лондоне, встретилась с Суламифью, и та прямо с порога увидела сходство с Плисецкой. А кузен Михаил подтвердил, что если мама левша, то и дочка левша: мол, любой специалист по генетике подтвердит – «левизна» у женщин передаётся только по материнской линии. А Плисецкая действительно левша. Но уникальная. Не как все. Хлеб резала левой рукой. Писала правой, танцевала тоже вправо. Маникюр делала обеими руками. Так что, строго говоря, она и не левша – амбидекстр. Явление ещё более редкое.
Внебрачная дочка у Плисецкой? Что вы говорите?! Вслед за газетами телеканалы тут же подхватили «жёлтую» сенсацию. Имя балерины дорогого стоит! Словечка «кликбейт» в нашем языке ещё не было, а само явление цвело пышным цветом.
Майе Михайловне не было смысла теряться в догадках, кому и зачем понадобилась такая белиберда. Явно родственная месть из Лондона, где живут тётя и её сын: они открыто фигурируют в публикации. «У тётки была мечта – насолить мне!» – заявила она безапелляционно. Правда, упомянула, что есть ещё один персонаж, живущий на земле обетованной, который явно причастен к сотворению мифа. Но имя его называть так и не стала. Можно лишь догадываться. В Израиле жила еще одна её тётя – Эрелла, дочь деда от второго брака. Они почти не общались. Ну не хватало Майи на всех…
Плисецкой казалось, история не стоит выеденного яйца. Вывести авантюристов на чистую воду – проще пареной репы. Ведь неправда здесь всё – от начала до конца. Она никогда не рожала, а петербургский роддом подтвердил, что в дни, указанные в публикации, никакие дети не умирали. Отец девушки (имя, фамилия были реальные) работал в отделе снабжения небольшого ремонтного завода, а не в КГБ…
Псевдодочка, приехав из Израиля в Россию вместе с матерью, женой мнимого сотрудника госбезопасности, интервью раздавала направо-налево. У девушки даже был заученный ответ на то, что балерина в ту пору гастролировала в далёкой Австралии. «Всё просто, – с увлечением рассказывала настырная авантюристка. – Я родилась недоношенной, вот же Матильда Кшесинская танцевала до восьмого месяца беременности».
Это дело тянулось несколько лет. Всё-таки в России надо жить долго, чтобы добиться истины. Майя Михайловна, как поборница справедливости, пройдёт весь малоприятный путь доказательств. Чтобы полностью развеять предположение, что она тайно завела ребёнка, решится даже на поход к гинекологу. Получит справку врача о том, что никогда не рожала. Ответчики поднимут шум: справку выдал немецкий доктор в Мюнхене, нет ей доверия. Пришлось ещё раз обращаться к врачам – уже в Москве. И в России подтвердили: у Плисецкой никогда не было детей. Балерина даже не возражала, чтобы пресловутую справку опубликовали со всеми физиологическими описаниями. Готова была и на это: чего не сделаешь, чтобы добиться правды.
– А зачем справки брать? – завела новую шарманку «дочка лейтенанта Шмидта». – Надо пройти тест ДНК, три капли крови, и всё будет ясно.
«Моей крови на всех аферистов не хватит!» – с присущим ей остроумием ответит прославленная балерина журналистам, которым никак не хотелось отпускать «вкусный» инфоповод. Такой славы у Майи Михайловны ещё не было. Ток-шоу на главных телеканалах готовы были у её знаменитых ног валяться, только бы она пришла в студию. Можно ничего не рассказывать – хотя бы попозировать. Её московский адвокат, опытный и известный, станет уговаривать Плисецкую согласиться. Она в ответ пришлёт ему факс, где крупными буквами восемь раз написано слово «НЕТ». В такой защите её правда не нуждалась. Да и зачем доставлять удовольствие лондонской тёте?