Со вчерашнего дня царь жаловался на сильную боль в позвоночнике и в правом колене. Поэтому он удалился в свои покои и пил каждые четверть часа стакан виноградного сока. Это был рецепт, которым Разумовский пользовался еще с молодых лет для очистки организма. На водах его никогда не видели. Он считал, что именно этому рецепту обязан своим крепким здоровьем и особой ясностью духа, которой не терял даже во время самых значительных дионисийских пиршеств.

Он принял Иоанна, лежа в постели. Рядом с ним было множество документов. Он был почти добродушен. Не напомнил ему ничего, совершенно ничего…

Зима, пришедшая вместе с раздражающим мелким дождиком в вечерние часы, внося изменения в привычки бездельников, сообщила дипломатам, что нужно работать в ускоренном темпе. Может быть, союзники расходуют свои душевные силы в тщетных меморандумах и активности в кулуарах «Гостиницы Императрицы»? Что же тогда останется для победы?

Иоанн вынес на суд Его Величества со всей деликатностью и натиском, на которые был способен, дилемму территориальных притязаний. Дилемму? Слово это было слишком поверхностным. Нужно было найти другое, более весомое. В эти венские дни они, не бывшие особенно европейцами – ни латинами, ни кельтами, ни саксонцами, должны были забыть о мгновении ради времени – суметь увидеть дальше. Его Величество – бессмертие России, но дипломат – только ее мгновение. И Его Величество, способный смотреть на «сегодня» взглядом из «завтра», должен смотреть глубоко в будущее. Подготовка есть причесывание парика, равно как и заряжание орудия. И то, и другое – в равной степени опасно. Итак, разве не видно в глубине, причем не так уж и глубоко, парика, который поливают духами и посыпают пудрой союзники? Им нужен сердечный военный союз, причем не наступательный. Сколько тщеславия, сколько тщетных устремлений под взглядом у Корсиканца, у которого есть еще все основания верить в свою звезду… Почему без несомненной для себя выгоды Россия и ее царь должны создавать себе врагов, когда грозный противник только выжидает?.. Что можно извлечь из Познани? Пусть отдадут и Варшаву с Померанией. А из Польши? Конечно, нужно подарить им ее титул… Предпочтительнее прозрачная опека, но не настоящая, которая будет только путать дела, и мутить воду… Умеренность и небольшая жертва. Несомненно, что Меттерних и лорд Кэслри слишком засидятся на обеде у князя Талейрана. Кто же, в конце концов, победитель на этом Конгрессе, который будет устанавливать границы, и требовать компенсаций?

Его Величество слушал внимательно. Стало быть, он вспомнил о том, какое место столь непредсказуемо завоевал в сердце его этот уроженец Ионических островов в столь краткий срок? Но, симпатизируя, император никогда не должен казаться мягким. Он повернулся, указал на гору, возвышавшейся на столике корреспонденции и заверил, что не сообщил о ней никому из своих министров. От небольшого сомнения до доверия не столь уж и далеко. Однако ничто не далеко так, как победа… В этих посланиях лорд Кэслри, Меттерних и Гартенберг делают различные предложения, туманные намеки и тому подобное относительно границ Пруссии 1805 года, которые совершенно запутал Корсиканец со своим «Великим Герцогством Варшавским». Австрия настаивает на незначительных приобретениях. Однако Британия и не вспоминает о Шомоне, который подарил ей Мальту и кое-какие колонии…

Иоанн подошел ближе, как обычно делал тогда, когда принимал на себя ответственность за его мнение. Император медленными глотками осушил пятый стакан виноградного сока. Уже было довольно темно. Куда это исчезла Вена?

– Ваше Величество! – обратился Иоанн, ясно и четко излагая свои мысли. – Наша позиция относительно претензий союзников неравнозначна. Мы разговариваем на языке искренности, а они искренность ненавидят. Мы стремимся к компромиссам, основанным на официальных позициях, а они избегают всякого окончательного решения. Давайте посмотрим. Британцы привыкли вести переговоры посредством меморандумов, но избегают слов… Они тысячу раз предпочтут протокол, который так и не достигнет их парламента, но не пару фраз, которые взволновали бы его до утра. Они провоцируют нас независимостью Польши. Пусть будет так! Это может быть самым крайним пределом в наших уступках. Однако в этом случае и другие государства должны вернуться к границам, которые существовали до падения Польши… Бросая первыми призыв к независимости, они же первыми нарушают соглашения Шомона. Поэтому пусть они сами сделают выбор, а мы последуем за ними. И пусть Ваше Величество не удивляет такая пассивность. Попросту это избавит нас от ответственности за инициативу и даст нам выигрыш с минимальным ущербом. Независимость при установлении границ или уважение соглашений, которые привели нас в Вену.

Император уперся локтем в изголовье, пригладил свои растрепавшиеся волосы и посмотрел в смуглое лицо, столь упорно скрывавшее всякую внутреннюю борьбу. Всю свою жизнь он ценил независимость суждений и, даже не соглашаясь с ними, принимал их в расчет. Для него это была идеальная оппозиция, сообщавшая ему уравновешенность и не позволявшая стать тираном над кем-либо…

Ему захотелось было приподняться, но затем он снова предпочел свои покрывала.

– Любезный мой граф, все это великолепно, – заметил император. – Мы не сделали ни одного шага, который заставил бы нас раскаяться. Однако ваши соображения, хотя мне и недоставало вас несколько дней, высказаны не в последнюю минуту. Официальность – не только формальность, но и сущность. Предложите уполномоченным Британии, Австрии, Пруссии и Франции изложить свои соображения в виде протокола. Это поможет нам окончательно составить в скором времени и наше мнение…

Иоанн просиял в то же мгновение:

– Я глубоко тронут доверием, которое оказывает мне Ваше Величество. Почитаю его наградой, равной которой не может быть ничто материальное. Да поможет мне Всемогущий, ежели я когда-либо лишусь его, – ибо это столь присуще природе человеческой, – снова возыметь его с Божьей помощью… Только позволю себе спросить, не возражает ли Ваше Величество, чтобы обращение к британскому уполномоченному было послано через нашего посла, графа Ливена, наиболее значительным членам английского правительства и оппозиции, пользующимся некоторым доверием…

Это был способ получения гарантии, на который царь согласился от всего сердца. Тем не менее, он пожелал, чтобы в течение нескольких ближайших дней отношения с иностранными уполномоченными были упорядочены. К приходу весны нужно располагать чем-то положительным. На заседаниях, во время которых царя будет представлять Разумовский, Иоанн должен вести протокол самым тщательным образом. Следует также быть осторожным с Британией, когда та ведет обсуждение посредством меморандумов…

Вена утопала в тусклом свете, лишенном теплоты и перспективы. Сухой северный ветер опустошал парки при молчаливом сопровождении снега, который неопределенно кружился в бесчисленном множестве крученых кружев…

Карета привезла его в гостиницу. В тот вечер ему хотелось работать и быть очень сосредоточенным. Душа его была переполнена. Чем? Было очень трудно склониться к ней в этот час, когда внешний мир, стоял перед ним, словно противник, полный мятежа и очарования… Ему кажется, что вскоре одна из жизней станет клониться к упадку, исполнив свое предназначение. Некоторые лица уйдут, некоторые новые кивнут ему среди хаоса, стремящегося обрести облик… Жаль, но получается, что среди этого беспредельного кладбища памяти будет отсутствовать всякая иерархия, предпочтение того, что особенно взволновало его и чего он избегал с горьким благоразумием? Движения души, увлекавшие его к совершению подвига или повергавшие его в панику, исчезали среди недосягаемой глубины кладбища, на котором он никогда не почувствует уверенности от того, что есть «Довольно!..». О да! Не нужно надеяться ни на что от жизни, от людей нужно ожидать только самой малости, нужно привыкнуть к мужеству безнадежного, нужно создать что-то! После тревоги и обиды личность его переживает волнующие мгновения выздоровления. Он не желает обращаться слишком внутрь самого себя, не желает слишком много вспоминать. Обрести лживое утешение в поверхности, которая преобразуется в глубине, поскольку невозможно изменить ничего в своей сущности? Как затемнить эти глаза души, безумно устремляющейся всюду из-за своего одиночества, глаза, которые уже обладают правами над «Истиной», равно как и другие глаза, видящие все самое тщетное и обманчивое вокруг и вдали? Император сказал, что он явился не в «последнюю минуту». Стало быть, существует «последняя минута»? Существует самый последний предел? Дипломат, различающий неопределенное прежде, чем оно станет совершившимся фактом, чувствующий опасность в минуту величайшего спокойствия, бросает вызов судьбе, потому что верит в человеческое устремление, откуда он может ожидать утешения, когда все вокруг обманчиво и тщетно? И, тем не менее, это столь человеческое чувство, несущее в рождении своем разрушение, а в своем «Осанна» – «о, горе!», кажется ему спазмом вечности. Прекрасна жизнь, происходящая вокруг, противоречивая и безумная, без ритма и меры, безжалостная в его страстях и ожиданиях. Он живет и мечтает об этом «После…» после низвержения Корсиканца, в которое верит. Каким будет «прекрасное», «нравственное» и «истинное» на рассвете завтрашнего дня? О, этот жаждущий взгляд, устремленный незыблемо в завтра и соединяющий людей под властью своей, словно блудных сынов, шатающихся по изъеденным ступеням горького сегодня…

Он уединился в своих апартаментах, поужинал наскоро тем, что попалось под руку, а затем стал работать у себя в кабинете над меморандумом для представителей союзников.

Когда он лег спать, было уже за полночь. Он ощущал тяжесть от усталости, разлившейся по всему телу. В изголовье у него стоял светлый образ Той, которая всегда оставалась дорогой гостьей его души, столь близкой, но и столь отчужденной… Победа!.. Одиночество!.. Как быстро насыщается он всем, что уходит, оставляя его в одиночестве с горьким осадком на губах, который убивает желание и душит голос.

Прикоснувшись к своим бровям, она сказала:

– Я никогда не верила, но жизнь столь изобретательна в решениях…

Его исстрадавшийся взгляд ищет ее взгляда:

– И среди пепла можно отыскать корень, из которого произрастут листья, а те дадут цветы…

– О да! Зачастую счастье находят там, где его не ждут – в простых людях или вещах…

Он поднимает взгляд к небу, чтобы скрыть слезы среди облаков…

– Да… Простое… Когда нелегко и когда нет усталости…

Они стояли, теребя в нерешительности своей ветку гранатового дерева. Она попросила его снова присесть на уединенной скамейке. Однако когда он обернулся, ища взглядом скамейку, громкий крик отчаяния вырвался у него из груди. На спинке скамейки радостно чирикала крохотная стайка совсем беззаботных воробьев. Время от времени они вздрагивали и беседовали о своей доле, не обращая внимания на человеческую пару, пытавшуюся найти свое особого рода счастье. И тут же облако пепельного цвета разразилось мелким и очень густым дождем, который обрушился на сад со всеми его растениями, заставив человеческую пару искать убежища среди ветвей. Но птицы остались там же, радостно покачиваясь на скамейке, ни о чем, не тревожась, ни о ком не заботясь…

Заседания проходят с воодушевлением. Они очень светские. Живописец Изабей постарался увековечить то, что должно было остаться в истории темным – суетную наружность героев. Старался он самозабвенно. Говорят, с тех пор он больше никогда не держал трубку в правой руке… Его так измучила, так невероятно измучила левая нога Меттерниха, которую тот слегка согнул с таким непередаваемым изяществом, сообщая более подвижности телу, неопределенному взгляду, всему движению души, желающей освободиться от мирских забот, чтобы устремиться ввысь, став чуждой миру сему…

Уже несколько дней говорили об учредительной хартии Людовика, о том, что множество немощных мелких государств Германии лишает сил эту страну. Однако на небольшие причуды Пруссии смотрели с подозрением. Она настаивала на Великих Герцогствах Познанском и Варшавском и желала исправить несправедливость, учиненную ей Кильскими соглашениями, которые отдавали Швеции значительную часть ее Померании. А как же Финляндия? Ничего не поделаешь. Российские просторы и финские озера соединяются друг с другом надежнее, чем горы. Это малая страна и ей нужно поучиться у сильного господина… Швеция вознегодовала, но ее тут же утешили богатым королевством, которое к тому же было близко родственным ей по крови – Норвегией. С другой стороны, Англия, уже получившая в аванс Мальту, возымела виды на Гвиану и мечтала о блестящем будущем в Вест-Индии. Она была довольна, но не показывала этого. Поэтому она выжидала, покуривая крепкую вирджинию. Россия и Австрия пребывали в глубоком молчании. Тем не менее, они выглядели весьма цивилизованными противниками. Разумовский восхищался, князь Меттерних разнюхивал, Иоанн составлял акты.

Однако самой удивительной личностью, казавшейся непризнанным гением Конгресса, был барон Вессенберг. Казалось, из всех венских дипломатов только он был равнодушен к талантам Меттерниха. Говорил он очень мало. Может быть потому, что многое подозревал? На его очень тонких губах с необычайной мудростью и грацией скользила добродетель, еще не ставшая действием, однако избегавшая опускаться до несомненной лжи. Он остался старым холостяком и славился своей физиономией, снисходительно следившей за дипломатическими несуразностями Гартемберга. Только в очень тесном кругу друзей он иногда сообщал шепотом, что весна – самое славное время года. Весна, утверждал он всякий раз, словно противостояла некоему противнику, который выдвигал возражения…

В один из последних январских вечеров они слишком засиделись у него на квартире за очень крепким чаем. Вот уже пять дней снег рассыпал обилие своей белизны над изящными очертаниями города императора Франца. В городе стало известно много случаев заболевания гриппом. Старый Дунай катил свои сочно-зеленые воды среди злобы и упрямства, требуя, чтобы венские женщины бросали в его пену хризантемы…

Они вспоминали о своих былых честолюбивых замыслах, когда оба отстаивали в швейцарских кантонах интересы своих стран. Вспомнили о прогулке к развалинам монастыря Святого Галла, где пили великолепный кюрасо. О да! Швейцария – страна такая свободная, такая свободная в своем рабстве. Кажется, будто сам Бог утвердил ее на вершинах, словно символ неистовой Европы. Все на этом Конгрессе боролись, стараясь, кто пером, а кто вслух, высказаться по поводу пресловутого «Политического Равновесия». Вознамерились обуздать свои страсти, выработать новые основы уставной хартии, но только к чему все это? Их страны соблюдают молчание, которое не внушает никакого оптимизма, которое вовсе не самопроизвольно…

Огонь в очаге создавал предчувствие, что все устремлено к великому решению. Если бы в этот час рядом оказался кто-то третий – например, Гартенберг, – ему грозила бы опасность услышать самые странные слова: «Все, дорогие мои, идет превосходно…» Однако никто из двоих не решился бы поверить в это. Оба они были настоящими борцами, и поэтому рассчитывали только на непредвиденные решения.

– Любезный барон! Полагаете ли вы, что заседания последних дней, санкционируя со столь легкой совестью включение малых народов в великие державы и готовя тем самым в будущем самые упорные противодействия, сподобятся счастливой доли обеспечить мир? – тихо спросил Иоанн.

Барон посмотрел на огонь, но отвечать не спешил. Он медленно поднялся, подошел к большой застекленной веранде и посмотрел на горизонт. Затем он вдруг резко повернулся и сказал:

– Во время застолья, дорогой друг, за бокалом вина мирятся даже самые непримиримые гости… А иногда они даже поворачиваются друг к другу и сплетничают о хозяине. Такого рода добросердечность вовсе не является наглостью, пока существует Бонапарт. Самое большее ее можно было бы назвать «непредусмотрительной», однако и это было бы несправедливо. Разве кто может знать, какого цвета рубашку собирается надеть весной Бонапарт там, где теперь идет снег?

Он сложил свои длинные руки на груди и посмотрел на Иоанна, который ставил чашку на столик. Оба они стояли, словно следя за своими мыслями в стекле веранды.

– В четверг, – сказал, наконец, Иоанн, – будет обсуждаться вопрос о запрещении торговли чернокожими и вопрос о свободе судоходства на реках. Выступите? Насколько мне известно, будет высказано много мнений. Первой, полагаю, слово возьмет Британия. От нас, думаю, Штакельберг…

Его собеседник с изящным равнодушием пожал плечами:

– Мой дорогой, это будет самый существенный вопрос из обсуждаемых на Конгрессе, о котором будут вспоминать с уважением во все времена. Во все! – подчеркнул барон.

Когда карета барона везла его обратно в гостиницу, противоречивые чувства не давали покоя Иоанну. Гордиться своей интуицией, советовавшей ему всегда опасаться вилянья Талейрана между Австрией и Британией? Приложить все усилия, чтобы свести на нет все усилия трех держав, считающих Россию слишком гордой в ее уединении? В глубине души сильная Франция вовсе не представлялась ему чем-то нежелательным: более того, это был бы желанный противовес тем, кто, засучив рукава, занимались разделом территорий, как им вздумается… Единственное, что смущало его, было молчание Австрии, ее вежливая реакция на жадность якобы значительного союзника.

В своем кабинете он нашел записку от Разумовского. Нужно было безотлагательно встретиться с ним на следующий день в «Гостинице императрицы», чтобы, прежде чем их вызовет император, обменяться окончательно сложившимися мнениями относительно представленных уполномоченными меморандумов.

Все четверо встретились на следующий день в посольстве. Странно, но Разумовский пребывал все еще в отдаленном самолюбовании, слушая раздававшиеся вокруг женские комментарии по поводу его красноречивых выступлений на Конгрессе. Несельроде был несколько раздражен, поскольку в последнее время начал терять влияние на трех других, будучи сторонником крайних действий. С другой стороны, старик Штакельберг, самый безответственный из всех, прохладно слушал грека, который был некогда его сверхштатным подчиненным в Вене, а теперь, по истечении трех лет, настойчиво рисковал судьбами России…

Иоанн подвел необычайно едкий итог всему тому, о чем шла речь на последнем заседании. Представители союзников не могли больше пережевывать одни и те же слова. Они объяснились: Австрия и Англия ни в коем случае не согласятся с аннексией Варшавы и считают весьма честным делом существование независимой Польши, которая, в конце концов, не желает чужих господ на своих землях. С другой стороны, вежливая соседка Пруссия не может удержаться от жалоб: создавая «Великое Герцогство Варшавское», Маньяк искалечил ее, а теперь, когда она, наконец, избавилась от его лап, явился Петербург, чтобы плясать на ее землях русские пляски? Ну, уж нет! Гартенберг поставил свою подпись с сильными угрызениями совести. Однако его двоюродная сестра княжна Чернина вовсе не сочла это «нет» светским. Она потребовала изменить его. Неужели – Господи помилуй! – Вена стала настолько немощна, что пропало всякое влияние ее школы: обещать все до последней минуты, но так никогда и не достичь осуществления обещанного, не вызвав ничьего неудовольствия! Огорчать ее не хотели. Таким образом, «нет», которое стало «конечно же», превратилось в «если», а под конец – в симпатичное «по крайней мере»… Франция была весьма тронута тем, что ей позволили говорить. Стало быть, ее все еще признавали? Стало быть, она не превратилась в «сателлита»? Ну и хорошо. Тогда она будет требовать либо справедливости, либо ничего! Что же касается Баварии, то она со всем согласна…

С глазами, блестящими от перенапряжения, с нервными движениями рук, напоминавшими прыгающих птиц, Иоанн объяснял, что весной, с одного из средиземноморских островков может явиться беда… Нужно решить все разногласия до следующей недели, чтобы суметь всем вместе организованно встретить Корсиканца. Пруссия была для них и концом и началом. «Союзники» считают ее виновной всякий раз, когда им заблагорассудится, но им еще и повод нужен! Пусть пойдут на уступки Пруссии в вопросе о Варшаве и Познани. Может быть, она проявит благоразумие и откажется от Саксонии? Итак, совсем немного времени осталось для того, чтобы пожелать «мира» Европе. А весна все ближе – вот она!

Они потребовали убедительных доводов, но настаивать не стали. Потребовали более ясных слов: он сказал их. Они пожелали возложить на него основную ответственность: он согласился. Тогда у них уже не было оснований жаловаться: им оставалось только удивляться уверенности, с которой он убедил их, даже не особенно настаивая…

Разумовский в последнюю минуту обеспокоился:

– Господин граф, существуют компромиссы, которые унижают, и компромиссы, которые способствуют искреннему добрососедству. Вы верите в компромиссы второго рода?

– Верю, дорогой князь!

Несельроде выказал в последнюю минуту сомнение:

– Вы полагаете, Иван Антонович, что этот компромисс с Пруссией способствует поддержанию нашей гордости и будет сочтен разумным поступком? Нас здесь четверо, и ответственность ляжет на всех четверых…

– Дорогой Карл, – дерзко ответил Иоанн, – по существу этот компромисс не является отступлением: речь идет о том, чтобы отдать мало и взять довольно много! Ведь, в конце концов, мы оставляем провинции, которые значительно менее «русские», становимся государством с множеством озер и проявляем заботу о будущем… С большой горечью и деликатностью мы даем понять – разве у князя Меттерниха могут возникнуть теперь сомнения? – что мы «обижены» и что будущее наше надежно. Все те, кто получает сегодня, когда-то к тому стремились. Вы сказали: «разумный поступок». Позвольте мне уточнить ваши слова, обобщая их смысл: «поступок дипломатического согласия». Ничего не отдав, мы становимся кредиторами. Мы дает в долг немного земли, немного умеренности и множество терпения.

Он посмотрел всем в лицо.

– Впрочем, любезные господа, установление мира на этой земле не завершается благодаря одному только Конгрессу. А человек – и вы, изучавшие право, знаете об этом гораздо лучше, чем я, – при жизни своей никогда не отдает наследства. Давайте подождем, по крайней мере, пока он заболеет…

Теперь они уже были вынуждены согласиться. Впрочем, в глубине души они считали это естественным. И ему было поручено вступить в контакт с прусской делегацией, с графом Гартенбергом, чтобы подготовить общий фронт самых дьявольских – якобы – уступок…

Всенощная по вопросу о ликвидации торговли неграми была особенно впечатляющей. Первым выступил лорд Кэслри, который провозгласил желание Великобритании защищать на всех географических широтах во имя того, что цивилизованное человечество называет «творческим духом», всякое двуногое существо, которое ценит ее искренность, равно как и теплоту солнца, – где бы это существо ни находилось и сколь жалким ни было… Князь Меттерних не стремился говорить много. Это не было его стихией. В салоне княгини Черниной его оправдывали: «Тема эта ему не особенно по душе. Ему нравилось защищать только то, что бело». С другой стороны Штакельберг, которого предпочли Головкину в последнюю минуту, проявил себя, естественно, «честолюбивым» оратором, однако всегда найдется кто-нибудь более посредственный, чтобы восхищаться нами. Услышал он и похвалы – от женщин, разумеется, не особенно много, поскольку вот уже много времени был неповоротлив из-за ревматизма…

На следующий день Иоанн поднялся несколько позже обычного. Ему хотелось несколько отдохнуть, успокоиться после напряженной «деятельности» последних дней. Еще вчера в полдень, а затем во время ужина он отрабатывал с графом Гартенбергом «окончательные взгляды» относительно их добрососедства. К вечеру он рассчитывал съездить в Шенбрунн, чтобы повидаться с Роксаной, но тут неожиданно явились с визитом его друг Василиу и Стефанос Коммитас. Василиу только что вернулся из Мюнхена, куда ездил, чтобы устроить в неврологическую клинику своего приемного отца. А Коммитас пришел попрощаться, поскольку уезжал преподавать в Бухарестской Академии.

Не виделись они давно. Ему сообщили, что Этерия старается во что бы то ни стало исполнить свои обязательства относительно стипендий и отправки книг в Афины, Амбелакии, на Афон и в Кидонии. В последние дни Коммитас подарил тысячу томов «Энциклопедии греческих наук», попросив отправить двести на его родину, в Кофы.

Они вместе пили чай, обсуждая отдельные события Конгресса. Упорное желание Меттерниха исключить все, что не имело отношения к «равновесию» Европы, держало венскую общину в напряжении. Восток, – говорил он с неким добродушием, – пребывает в библейском спокойствии. К чему же нарушать этот ритм? К чему устраивать новые крестовые походы, когда нам некого распинать на кресте?..

Он не стремился утешать этих двух образованных греков, но в то же время вид его указывал, что он не исключает это:

– Не думайте, друзья, что Вена установит что-либо окончательно. Считайте, это своего рода предварительным соглашением… Наберитесь только терпения и веры в Бога. Греция не останется всего лишь идеей. Это зависит от нас. Верьте в себя…

Они подарили ему отличительный знак «Любителей Муз» – золотой перстень. Так они и провели время до полудня, забывшись среди разного рода странных историй и грез о будущем Греции…

Как спокойны были сумерки в тот таинственный час слияния с темнотой.

В глубоком одиночестве погрузился он в свои думы, а доносившиеся из соседней квартиры спокойные звуки сонаты Гайдна, чистые и лишенные какой-либо страсти, взяли его на свои крылья и унесли в странствие среди тщетных деяний человеческих… Они казались голосом, сотворенным из нежного укора и ласки и вопрошавшим, что он решил о своем собственном будущем, которое исчерпает его человеческую сущность… Отдать, рассеять все! А затем возвратиться в совершенной наготе и полном одиночестве к самому себе, поскольку некогда он пренебрег собой, ища убежища в другом месте. Отдать и рассеять все, совершенно все! Наше «я» не есть ли та высшая вершина, на которую взойдет некогда душа наша, чтобы, пребывая там, в вышине, вершить суд над своими тщетными делами?.. Последняя подруга в мире человеческом просит только доверить ей просто и честно последнее «Прости» расставания: да не возникнет у нее желания соблазнить его! Этого он никогда ей не простит, потому тогда он останется в полном одиночестве, а она – в совершенной наготе. Пусть она попрощается с ним, как благородная возлюбленная, отправляющаяся к иной пристани, рабыня тиранического закона перемен… Да… Она останется в обществе вещей, постаревших в ее руках. Он проводит ее в самых лучших нарядах своей памяти, и она уйдет нарядная, навечно оставаясь с ним, уже оставив в руках его свой старый, бесценный плащ…

– Но почему ты говоришь только о моем уходе и помышляешь только о нем?

– К сожалению, любимая, каждый из нас должен готовиться к уходу другого в тот час, когда уверен, что надежно удерживает его рядом с собой…

На следующий день в посольстве он получил почту. Это были какие-то документы из Петербурга и письмо от Александра Стурдзы. Вестей от него не было давно, однако все о деятельности Иоанна там знали из газет. А его здоровье? Роксана писала им, что в последнее время его мучают головные боли. С отцом все в порядке, мать чувствует себя превосходно. Правда, вынужден сообщить и нечто совершенно неожиданное: граф Эдлинг, с которым они познакомились в Петербургском посольстве, просил у отца о чести получить руку Роксаны. После свадьбы сестры он думал жить где-нибудь частным лицом, возможно, и в России, что вполне естественно… Итак? Отец нашел это «приятным» и любой строгий наблюдатель мог бы согласиться с ним… В последние дни они ужинали вместе с графом Августином Каподистрия. Действительно, и этот Каподистрия кажется тоже весьма «своенравным», поскольку и он, в свою очередь, оставил сельское хозяйство ради политики… Итак? Что он думает по поводу «приятной» новости? Ведь он стал уже своим в их доме и должен высказать свое мнение.

P.S.

«Здесь ходят слухи о некоей организации, якобы национальной, которую одни называют “Любителями муз”, а другие “Друзьями”. Особо популярна она в Одессе, среди торговцев зерном. Наиболее благоразумные усматривают в этом жест отчаяния, который снова повергнет в кровопролитие наш несчастный народ. Известно ли тебе что-либо об этом?»

Объявив в качестве предлога, что он желает поработать, Иоанн заперся в посольском кабинете. Он стоял посреди комнаты, погрузившись в раздумья.

Что он дал Роксане и что взял от нее за пять лет их знакомства? Каждый человек в глубине своего существа хранит некое таинственное, неизведанное пространство, которое неосознанно защищает от своего ближнего: никакая искусная стратегия не в силах овладеть им, однако какое-нибудь самое простое движение иногда отворяет врата этой твердыни. Там не говорят на языке логики, а поступки обосновываются моралью столь необычной для нашей гибкой мысли. Последнего там зачастую чествуют как первого, а самого незначительного в этом мире – как долгожданного избранника… Тайна его порой проста, как вода, и дорога, как жертва… Но чего достиг он? Прибег ли он к какой-либо стратегии или растратил весь жар души своей ради мирского успеха, оставляя ее покинутой и молчаливой в благородном ее уединении? Разве не сказала она ему как-то в монастыре августинцев с глубокой горечью, отразившейся в ее затуманенных глазах: «Мне кажется, что в те часы, когда я думаю о тебе, ты не принадлежишь никому… Даже нашей дружбе, даже царю… Ты всецело поглощен сам собой!» Чего же он достиг? Чего он добивался? Может быть, он утратил интерес к тому «земному», что видел в ней?.. От чего бы ни исходило то, что мы называем «наше», оно выражает некое достоинство нашей личности. В какую дверь стучался он своими тонкими деликатными пальцами? Может быть, он только потревожил реку, не изменяя ее русла?

Ему представлялась нежная и добрая спутница в его столь запутанном путешествии среди всякого рода препятствий – среди побед, достигаемых столь дорогой ценой, взглядов, за которые нет справедливого воздаяния… Она часто верила в него прежде всех других – даже прежде его самого! Везде есть определенный предел – от самого неприметного движения до творчества. Однако свою решительность он израсходовал ради свершений, столь тщетных и мирских, чтобы оказаться перед ней в молчании и нерешительности и увидеть, как она идет одиноко рядом с ним, благородно сохраняя свою независимость, не принимая на себя ни обязанностей, ни прав… Уже давно они двигались по линиям совершенно одинаковым, но – увы! – настолько параллельным друг другу, что встретиться им не было суждено никогда…

Он зажал голову в ладонях, смотря через окно на пустынный цветник. Две черные птицы рассекали воздух, следуя своей судьбе, – куда летели они соединяться, безумные, чтобы он не увидел и не сглазил их? Старая липа содрогалась под ласками утра. Но ничто, совершенно ничто не могло больше потревожить ее выдержки – ни капля дождя, ни пение птиц…

Февраль исчерпывался – капля за каплей…

Если судьба есть то, что остается от человеческого желания, чего же достигнет его судьба? Что будет соединяться и разъединяться в той пустынной области, где оканчивается человеческая устремленность, улыбаясь тому, кто презрел ее по незнанию, чтобы мудро ранить борца?

До полудня он работал. А после полудня отправился в Шенбрунн, чтобы повидаться с ней.

Она только что закончила заниматься перепиской императрицы и теперь переводила несколько строф из «Потерянного Рая» Мильтона. Она заметила его в двери и успела сдержать испуг в глазах. Она не ждала его в этот час, который не был обычным часом его визитов. Она решила оставить свое занятие, но он сказал, что не задержится долго…

Он присел рядом. Ей казалось, что он несколько исхудал после их последней встречи.

– Вот уже два дня я мучаюсь над Мильтоном. Императрица когда-то читала его по-английски, хотя язык она знает слабо, а теперь, не знаю почему, она вдруг попросила перевести несколько строф…

Он молча смотрел на нее, а она избегала его взгляда.

– Ты читал «Потерянный Рай»?

Взгляд его нашел убежище в ее руках, не имея достаточно сил подняться выше.

Он решился:

– Я пережил его, Роксана…

Их взгляды встретились. Кто мог бы развязать этот узел? Внезапно Иоанн обрел спокойствие. Он взял ее руку в свою и нежно поднес к губам.

– Так было нужно, Роксана…

Голос его был тих, словно эхо абсолютной тишины, внезапно объявшей его.

Узел развязался, омытый ее слезами.

Она плакала тихо и безумно в его объятиях. Это был нервный смех, задушенный выдержкой и жертвенностью. Однако, когда буря миновала, Роксана снова обрела самообладание. Она устремила взгляд прямо к его глазам и заговорила с ним отзвуком его голоса:

– Да… Так было нужно, Иоанн. Судьба женщины завершается мужем и ребенком… Ты же совсем другой. Ты создан из драгоценного вещества, которое терзает всю жизнь… Ты совершишь множество восхождений: ты – воин, сражающийся ради битвы, а не ради победы… Ты останешься на вершинах один, а я буду покинута среди людей. Ты будешь иметь самого себя, а что буду иметь я?

– Мужа и ребенка…

Она удивленно посмотрела на него, а затем обвела зал рассеянным и удивленным взглядом. Странная дрожь внезапно охватила ее. Она выпрямилась и повторила испуганно, подчеркивая каждое слово, словно желая первой почувствовать свою неволю:

– Мужа и ребенка… – Она сделала над собой усилие и перевела разговор на другое. – Убедить троих других удалось?

– Убедить троих и даже весь мир легко, но убедить одного невозможно…

На мгновение она почувствовала себя счастливой и ласково улыбнулась:

– Когда этот один для нас – весь мир…

Он поднялся. Удерживать его она не решилась. Она проводила его с молчанием на устах и в руках – с молчанием, которое не говорит вслух, но признается даже в самом тайном.

Шенбрунн он покинул, идя медленным шагом, словно желая избавиться от тяжести чрезмерной безмятежности, пришедшей к нему без зова. Всегда чего-то недостает в правде, которую мы доверяем себе сами. Всегда чего-то недостает во лжи, которую мы доверяем другим. Стало быть, это «что-то» и есть то самое глубокое и таинственное, на чем зиждется наше нелепое существование? Уходя от Роксаны, Иоанн чувствовал, как внутри него созрело многое, и теперь можно было собрать богатый урожай… Стало быть, люди, вещи и сама наша воля трудятся ради того, чтобы смерть наша стала приятной?

Человеческая река разливалась рядом в демонической пляске, которая увлекает «вчера» в «сегодня», «увы» тех, кто ушел безвозвратно и не дал ему времени услышать «здравствуй» тех, кто приближается… Задумывался ли кто-нибудь о судьбе воды, мучающей свою свободу в морях, реках и цистернах, не надеясь никогда на старость?