В конце недели все четыре монарха пообедали в задушевной обстановке в Бельведере, во дворце принца Евгения. «Меню» было изысканным, но скромным, поскольку все четверо по совпадению страдали почками. Даже тостов они не поднимали: это подобало делать только дипломатам…
Император Франц, казался настроенным благодушно, что было очень странно, и то и дело задавал русскому царю множество вопросов о его стране, о которой знал из великолепных посланий Екатерины Великой ее другу Вольтеру. Теперь он услышал столько всего невероятного о легендарных сибирских монастырях, затерявшихся среди густых лесов… Икра из астраханских осетров, действительно, восхитительна. Конечно же, боги древних ради нее отказались бы от своей амброзии. Если исключить, как утверждал кто-то, что это и была загадочная закуска олимпийцев… А еще интересно было бы узнать, обоснованны ли рассказываемые здесь басни – ведь до Вены доходит даже дыхание Божье, – которым сам-то он и не особенно верил: речь идет о неких, так сказать опасных, идеях о свободе личности, о праве народов на самоопределение и тому подобных смешных нелепицах, которые способны воодушевлять только тщеславных юнцов, заставляя порой девственно чистые снега России краснеть от стыда… Царь отвечал на все вопросы совершенно искренне. Однако король Прусский воспринимал все всерьез: в это следует верить, следует обратить должное вниманием на эти сорняки, которые уже начали сеять и в Европе… Определенная настороженность здесь не повредит. И даже наоборот – может спасти от многого. Неужели они думают, что Наполеон, устремившись к геенне огненной, не помышлял о том, чтобы рассеять по земле целое царство демонов, чтобы те мучили ее во веки вечные?
Этот вопрос обсуждали долго. И все согласились – король Баварский был вынужден согласиться – что, когда Господь соблаговолит умиротворить Европу от неистовства Корсиканца, они первыми должны проявить инициативу обустроить ее во имя блага, вернуть ее на путь Христа и истинной мудрости…
Когда они отправились в комнату для курения, король Баварский попросил послушать его стихотворение о Греции. Все изъявили желание – император Франц, естественно, в последнюю очередь. Стихотворение было напыщенным, но, тем не менее, впечатляющим. Монарх, пишущий стихи, проявил большую склонность к Музе… Ну и пусть. Его поздравили от всей души – император Франц, естественно, первым. Тогда завязался разговор о Греции. Император Франц заинтересовался: а что же происходит там?.. Время от времени до него доходили удивительные слухи об этой стране. Якобы люди живут там целые годы напролет высоко в горах, в таинственных пещерах, питаясь одним хлебом и водой только ради того, чтобы не носить турецкую феску. А царь, славившийся своими безответственными славословиями, сообщил им, что на побережье Майны до сих пор живет множество суровых мужей, крепких и загорелых, которые являются прямыми потомками древних спартанцев. Однако всех превзошел король Баварский. Он поднялся со своего кресла, подошел к камину (прочие, в том числе и царь, стали вежливо улыбаться при этом) и медленно водя в воздухе рукой, в которой все еще была рукопись, продекламировал описание видения из Афинского акрополя: «…Далеко внизу простираются воды Саламина. На Эгалее, может быть, до сих пор лежат среди корней обломки золотого трона царя Ксеркса…» Тогда император Франц вспомнил, что минувшей осенью, в самом начале Конгресса начальник полиции докладывал, что какие-то бородачи с совсем простыми манерами, в белых складчатых юбках длиной около полуметра выше колена прибыли в Вену, настаивая, чтобы им позволили предстать перед участниками Конгресса. А он – представьте только! – прогнал их, чтобы среди представителей не пошли ненароком разговоры, будто князь Меттерних проявил дурной вкус, украшая столицу, устроив праздник с такой пышностью. Он даже запомнил, как они называются – солиоты. В его описании они были такими же, как говорил о них и царь. Представляется, что они состояли в близком родстве с майнотами, то есть лакедемонянами. Впрочем, даже название их этимологически происходит от solus, что значит «одинокий». Уединенно живущие, стало быть, дикари. Однако король Баварский, несмотря на всю незначительность своего положения, пытался возражать. Юбка, которую носят эти люди, называется «фустанелла». Это национальная одежда, которая весьма изящна, но прежде всего, необходима при тамошнем образе жизни: это своего рода крылья, которые легко носят их в горах. А зовутся они «сулиоты». Да! Вот уже двадцать лет непобедимо сражаются они в своих горах с полчищами Али-паши Эпирского. Король Прусский слушал с искренним интересом и очень внимательно. Он не имел об этом ни малейшего понятия, поскольку во всех его университетах компетентные ученые с восторгом говорят об Аристотеле и Платоне. Им он и доверял…
Так вот и завершился этот обед: с проектами и мечтами о Европе, которой надлежало идти по пути Христа…
Во второй половине дня к Иоанну нежданно явился с визитом Гартенберг. Прусский министр впервые явился к нему на квартиру, и поэтому Иоанн был удивлен, хотя и не показывал этого. Среди пышных бровей пруссака явственно была начертана растерянность.
Он присел рядом, сохраняя, насколько это было возможно, спокойствие и непринужденность. Может быть, его король в последнюю минуту?.. Может быть, какой-то коварный подвох Меттерниха? Что касается лорда Кэслри, он не особенно беспокоился. Тот покоился теперь на лаврах, окутанный таинственными воскурениями фимиама…
Граф Гартенберг сразу же доверительно сообщил о своем разочаровании: король Прусский будет настаивать на западных областях, жизненно важных для его государства. Будет настаивать, безусловно. Затем он доверительно сообщил о благоприятном решении вопроса: он согласен получить только западную часть Великого Герцогства Варшавского…
Он сыграл последнюю из возможных ролей – показал всю свою уступчивость. Оставалось сделать всего только один шаг, и ужасное слово «измена» будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.
Гартенберг устремил на него пронзительный взгляд:
– Итак, дорогой граф?
Иоанн не выказал ни малейшего неудовольствия. Даже улыбнулся доброй улыбкой. Он, конечно же, находит некоторую непоследовательность в этой тактике, однако всегда надеется на благополучный исход. Он посмотрел пруссаку прямо в лицо с некоторым самолюбованием:
– Не беспокойтесь, любезный. Если ваш король настаивает, то, надеюсь…
– Надеетесь на что? – спросил Гартенберг.
– На еще более искреннее согласие…
– На каких условиях, любезный граф? Вы заставляете меня возмущаться и ликовать в то же время. Словно вам известно нечто большее, чем всем нам…
– Если кто-то настаивает на чем-то, любезный граф, это значит, что он в этом заинтересован, прежде всего. Вот почему эта настойчивость одновременно и восхищает и вдохновляет меня… Только уважьте мою просьбу. Назовите это причудой обреченного: не ожидайте ответа ранее десяти утра. Впрочем, в нашем распоряжении вся среда для «окончательных» формулировок наших предложений…
Он поднес гостю квадро и небольшую веточку миндаля, расцветавшего в саду у гостиницы.
– Будем надеяться…
Граф Гартенберг поднялся, собираясь уходить. Чувство у него было странное. Он так никогда и не смог проследить замысловатых меандров мыслей этого грека. Ну и пусть! Даже самая скромная речушка найдет утешение в море…
Они договорились о встрече в десять утра в прусском посольстве.
Иоанн уселся на диване. Мысли его не устремлялись к какой-либо определенной цели, а душа, погрузившись в некий туман, желала отдохнуть, желала избавиться от власти мысли…
Он уже больше ни на что не рассчитывал. За ним ничего не стояло, рядом никого не было. В полном одиночестве, «лицом к лицу». В полном одиночестве перед своим богом. Но теперь весь мир принадлежит ему! И сам он – не более чем сор, который швыряет из стороны в сторону бурный порыв ветра…
Однако там, вдали, на расстоянии множества лиг и километров на восток, взору его открывается в полумраке залитый светом, тихий островок с берегами, утопающими в сумерках, который завораживает птиц и делает более сладостной жизнь человеческую. И там, среди самых простых людей пребывает их врач-утешитель, немного нелюдимый и иногда гордящийся своим прошлым – прекрасным и темным, но славным…
Он поднялся. Прошелся вдоль комнаты и непроизвольно остановился у зеркала. Цвет лица выдавал усталость. Морщина между бровями стала более глубокой, какой-то свет играл в глазах, когда они слегка прищуривались… А волосы… Волосы совсем поседели, скрывая в своих волнах отдельные еще черные пряди…
Был ли он сильным? Стоял ли он выше случайности, делающей то или иное событие несчастным или счастливым? И все же в жизни есть события, с приближением которых мы ощущаем интуитивно предчасное благоговение судьбы. И иной раз, проецируя эти события до максимальной их растяжимости, – уже вопреки воле судьбы, – мы ощущаем дивную гордость неповиновения и ликования творца – некоего малого бога, который самопроизвольно творит, ловя мимолетное мгновение, играя в течение нескольких минут своим престолом. Увы, сколько раз приходилось нам склоняться, чтобы терпеливо соединять вновь обломки этого престола, начиная всякий раз с самого начала… Дрожь пробежала по его телу и исчезла в недрах его существа. Поначалу непроизвольно, а затем уже намеренно он поднял руку, и с губ его сорвалось громкое «Нет!». Затем он подошел к столику, зажал голову между ладоней и остался так, словно в бегстве… О да! Мы поднимаемся до сорока лет, беззаботно занимаясь исследованием самих себя, но затем спускаемся к пятидесяти обеспокоенные, захваченные врасплох тем, что повстречали на пути своем, и столь готовые уже обнести крепостной стеной открытую нами неисследованную область – Одиночество…
Король Прусский настойчиво провоцирует Австрию Западной Пруссией, но и нам бросает кусок Великого Герцогства Варшавского, которое еще совсем недавно было для него священно и неприкосновенно, полагая, что мы последуем за ним в его хождении над пропастью. Он не знает, не представляет себе того, в чем я уверен, того, что не замедлит явиться…
Он тряхнул головой, закидывая волосы назад, и сложил руки на груди. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы дело зашло так далеко. Нет! Около десяти от откроет Гартенбергу, что вполне надежные лица сообщили ему о «тайных» намерениях союзников, которые взирают с опасением на претензии России и Пруссии. Люди, бывшие до недавнего времени «своими» готовят новую войну. Конечно, благодаря этому открытию Пруссия разгадает загадку российских уступок, в искренности которых она всегда сомневалась… Она будет считать русских временными «друзьями», ставших таковыми в силу обстоятельств… Его откровение – палка о двух концах. А если некая дьявольская причуда найдет еще некое третье решение – неужели это так уж невероятно? – он останется попросту «неким интриганом», чужаком, восточным варваром, так никогда и не понявшим тайной солидарности европейских держав…
Но он верит в свой план и будет действовать только так!
Внезапно вошел слуга и доложил о прибытии секретаря из императорской свиты. Его Величество просит явиться немедленно…
Подъезжая к Шенбрунну, он думал о том, что дело могло принять размеры гораздо более значительные, чем он представлял себе. Может быть, царь узнал из другого источника о намерениях Пруссии и первым бросал перчатку? Все может произойти еще до окончания обеда. Все вероятно – даже второй тост…
Император Александр снова принял его у себя в спальне. Когда министр вошел, он еще мечтательно стоял у окна. Казалось, что по лицу его только что пробежало волнение, оставившее после себя необычайное удивление. Но он был уже спокоен и безопасен в своих решениях. Он дружески положил руку на плечо своему советнику и совсем просто сказал:
– Любезный граф, сообщаю вам – и, надеюсь, первым, – что Наполеон бежал с Эльбы и вчера в полдень прибыл в Париж. Вечером, находясь в Керамике, он дал амнистию всеми политическим и уголовным преступникам…
Император резко повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза.
– Вы не находите это странным, господин граф?
Иоанн не стал медлить с ответом:
– Ваше Величество помнит, что я всегда принимал в расчет эту тень, витавшую над делами Конгресса… Я всегда беспокоился о тщетности наших решений… Однако сегодня это известие не удивляет меня. Я дерзаю открыто заявить перед лицом Вашего Величества, что это не представляется мне неприятным…
Царь с трудом сохранил самообладание:
– Однако вы удивляете меня, Иван Антонович. Причем именно в часы, когда это не подобает. Мы ответственны за каждую уходящую секунду…
Тогда Иоанн попросил позволения объясниться. Он уже давно считал невозможным дружеское взаимопонимание с союзниками в вопросах о разделах. Союзники обвиняли их в алчности, тогда как сами они, будучи более виновны во всем происходящем, то и дело бросали жадные взгляды от Индии до Далмации и Форарлберга… В последнее время ему пришлось сражаться на нескольких фронтах, рискуя потерять доверие Его Величества… Несомненно, до наступления лета придется воевать с кем-то, и лучше с Наполеоном, чем с «союзниками»… Поэтому он явился в самый нужный час, чтобы предотвратить непоправимую беду. Потому что в последний момент дружественная Пруссия оставила их одних, колеблющаяся и сомнительная из-за своего тщеславия…
Император улыбнулся невинной улыбкой:
– Господин граф, ваши пророчества я нахожу несколько дерзкими, но в данный момент неопасными. Я полагаю, что положение вещей вынуждает теперь всех нас сплотиться перед лицом опасности. Потрудитесь еще ради этого…
Иоанн чувствовал себя уже совсем уверенно:
– Пусть Ваше Величество соблаговолит поверить, что после двухмесячной подготовительной работы я уже почти добился осуществления моих замыслов. Надеюсь, Пруссия, наконец, поймет, что ожидает ее из-за ее же колебаний… Впрочем, избытком времени не располагает теперь никто…
Они уже почти подошли к коридору. И тут, что было весьма трогательно, император крепко, даже с чувством пожал ему руку…
Несельроде и Штакельберг, которые обычно получали аудиенцию раньше, еще находились в русском посольстве. Разумовский только что прибыл в Шенбрунн. Взгляд его пылал. Может быть, ему известно что-нибудь новое? Союзники все еще пребывали в нерешительности…
– Почему? – с особой интонацией спросил он.
Штакельберг, не особенно хорошо понимавший его, хотел было потребовать объяснений по поводу этого «почему?», но Карл молчал, не желая предоставлять ему чего-то более удовлетворительного.
– Может быть, у нас что-то изменилось, любезный коллега? – снова спросил Иоанн, неопределенно глядя на старого посла.
– Ну, что ж дадим однодневное сражение противнику, который несравнимо сильнее нас, поскольку знает наши тайны, тогда как Наполеон теперь разъярен и сделает ставку на все, а потому и проиграет!
Все трое попрощались, сухо пожелав друг другу «доброй ночи», договорившись снова встретиться здесь же до полудня, чтобы «свыкнуться» с новым положением вещей. Однако старик Штакельберг нашел какой-то предлог и остался в посольстве один, чтобы узнать что-нибудь еще от Андрея Кирилловича. Он ждал в совсем расстроенных чувствах допоздна, но Разумовский, возвращаясь из Шенбрунна, едва успел явиться к часу, который назначила ему к совместному ужину баронесса Хоффер…
Иоанн поужинал и отправился в путь довольно рано. Еще несколько часов назад, прохаживаясь здесь в нерешительности, он подумал было сделать ставку на все… Сознательно указывая на дипломатическое неумение, он решил «открыть» Гартенбергу то, что, возможно, стоило ему дорого… Теперь от этих совсем недавних часов его отделяла целая бездна. Рассеивался полумрак, делавший все вокруг тусклым. Исчезли препятствия, ставившие ранее Россию в изоляцию… Мартовское солнце явилось, чтобы согреть холодные оранжереи, за которыми ухаживали союзники с целью выиграть время. Явился Вестник, чтобы крикнуть зрителям: «Deficit Paroedia!»
Ну, что ж, добро пожаловать, враг Европы, добро пожаловать благодетель Европы!
Однако горький опыт осядет в их памяти. Путеводный опыт, который будет теперь всегда держать их настороже с «союзниками», – быть вежливыми и доброжелательными, но и неусыпными стражами того, что называется «безопасностью и доверием»… Теперь они отложат в сторону бумаги и возьмутся за оружие. Но нет! Есть еще кое-что, что нужно уважить: в последнее мгновение, прежде чем отложить бумаги в сторону, нужно набросать несколько заметок – пусть даже самых общих и даже поспешных, но, прежде всего характерных. Они должны четко назвать вещи своими именами, свободно определить некое «сотрудничество». Когда бы ни состоялся следующий Конгресс, он явится продолжением нынешнего…
Теперь все должны стать друзьями и дать обещание жить в самом искреннем добрососедстве.
Спать он улегся изнеможенный вконец потрясениями и непредвиденными событиями этого мартовского дня…
Иоанн стоял у часовни Святого Леопольда. Люди проходили мимо безразличные ко всему. Был вечерний час, погруженный в мартовские сумерки… Он собирался предать мысли и душу свою омовению в неистовом полумраке, исходившем от прославленных витражей часовни. Разве он не одинок? Он невероятно устал от метаний последних дней и желает склониться низко, до самого камня.
Кто сказал, что наш ближний подобен нам, а душа наша – сущность Божья?
В то самое мгновение мимо прошел молоденький монашек с печальным лицом – не тот ли, который повстречался им когда-то среди цветников Ринга? Его черные глаза сверкали от волнения. Он победил. И в этом была его слава. Не думая ни о чем, он склонился, находясь посреди людей, и таинственно сказал тихим голосом, словно удерживая его руками:
– Весна идет. Я одержал великую победу.
– Над кем?
– Свое тело, душу и желания я превратил в идеи…
– Ты очень страдал?
– Не спрашивай о том. Лучше вырой глубокую яму и брось туда все это! Не входи в храм. Он делает воспоминания еще более горькими. Что толку в том, если услышишь: «Lacrymosa dies illa, qua resurexit ex favilla judicandus homo reus…»? Вырой глубокую яму и брось туда все это! А затем посыпь сверху пепел, чтобы спасти это от времени. И тогда свершится чудо! Ты возвратишься к самому себе, и он возвратится к тебе. А затем вы будете путешествовать в одиночестве. Не рассказывай никому об этом путешествии, потому что никто не сможет почувствовать этого чуда. Итак, начинай! Тихо-тихо…
На следующий день он слонялся по обоим посольствам, ожидая вместе с тремя другими коллегами (у Головкина была тяжелая астма с того самого дня, когда ему не удалось произнести речь о торговле чернокожими) приглашения от Его Величества, чтобы определить окончательно направление действий…
Граф Гартенберг принял его с необычайным оптимизмом. Он поджидал Иоанна в коридоре и назвал еретиком, тайно верующим в своего собственного бога, который, воистину, необычайно мудр, поскольку ему удается с такой точностью давать советы относительно будущего… Может быть, этот бог случайно сообщил ему и официальные сообщения, полученные от канцлера совсем поздно вчера вечером? Не считает ли австрийский император претензии на Западную Пруссию справедливыми и не пожелает ли уважить их?
Иоанн рассмеялся совсем по-детски, не выказывая никакого удивления:
– Простите моего бога, дорогой коллега! Поглощенный всеми прочими делами, возможно, он позабыл об этом. Все-таки бог… А может быть, он счел это еще преждевременным. Слишком предшествующим тому будущему, которое его интересует…
И советник короля Прусского от всей души посмеялся над этим таинственным богом…
После обеда царь пожелал встретиться со своими советниками. Он назначил и время приема для каждого из них в отдельности. Первым должен был явиться Разумовский, последним – Иоанн.
Иоанн провел час с Василиу, который подробно информировал его о деятельности «Любителей Муз». Даниил Филиппидис собирался предпринять путешествие до Египта, чтобы собрать среди соотечественников пожертвования для «голодающих и жаждущих» юношей, как он сам выражался. Ах, да… Чуть было не забыл: он подготовил также книжицу против Кораиса, но хранил это в тайне. Только Иоанну доверил он кое-какие выдержки, и был великолепен, благодаря своим замечательным декорациям… Коммитас не написал еще ничего о своей деятельности на Дунае. Любимый «Гермес» в этом месяце ввел в убытки… В Афинах трудились хорошо, но в последнее время турецкие власти по наущению иностранцев – понятно, в чем дело? – произвели обыск в помещениях Этерии, конечно же, не обнаружив при этом ничего страшного…
Появилось желание пройтись. Он поел в одиночестве и отправился пешком в Шенбрунн. После тяжелого, туманного дня наступила нежная и беззаботная ночь.
Сегодня Наполеон проводит свою третью ночь в Керамике. Каждый из союзников в отдельности готовит ему его участь. Летом – а может быть, даже весной, кто знает? – еще одно новое кровопролитие ожидает Европу, которая едва вздохнула полной грудью. Посмотрим! Звезда его уже не находится в зените. А Европа уже достаточно продолжительное время предпочитает жить спокойно с посредственными властителями, чем испытывать сердцебиение с сильными…
У него есть все основания гордиться собой: его не соблазнили ничем из того «важного», которое составляло повестки дня Конгресса и уже «созрело» для решения. Его настрой, столь резко перемещающийся между двумя противоположными областями – тайной верой и безразличием, и иногда возносящий его высоко, чтобы резко низринуть затем в таинственные глубины, составит горькое наследие для дипломата… Он горд собой, но к кому приведет его эта гордость? Для кого он будет трудиться и бороться? Растратить свою жизнь, чтобы затем она текла молчаливо, без наследников и воспоминаний? К простому, ласковому и спокойному человеку стремился он с детства, когда только начинал тратить свое достояние. К теплу рядом с простой душой, скрывающей в себе, сама о том, не подозревая, шумную мудрость этого мира и запечатанную семью печатями мудрость какого-то иного мира… Пожать все, что только есть среди людей, а затем оставить это в ее руке вместе со своим сердцем! И судьба привела его к ней очень близко – оставалось только протянуть руку и взять ее. Однако кто-то воспротивился тому – должно быть, все та же судьба? Стало быть, она существует, дающая и отнимающая в то же время, без логики и справедливости? О да! Где-то – рядом с нами или с другого конца света – отправляется в путь человек, определенный по жребию судьбой, который приносит старость душе и забирает плод из наших рук, оставляя нас в одиночестве с нашими начертанными напоследок желаниями, готовыми в свою очередь преподнести дары, которые мы получили некогда, с такой незлобивостью… Сегодня вечером, прибыв в Шенбрунн, кому скажет он: «Я принес тебе весь мир, чтобы взять его утром. А затем снова. И снова. Но однажды оба мы останемся превыше мира. Борись за это вместе со мной, закаляй вместе со мной тело и душу, чтобы достичь успеха…»
Внезапно повеяло сыростью. Небольшая роща осталась позади. Объятый проникновенным сумраком Шенбрунн оставался немым, погруженным в свой свет. Будто в этот час он жил только для самого себя, вспоминая славную жизнь и какую-то темную историю…
Император в тот вечер был каким-то странным. Лицо его не выдавало ничего, и это был знак того, что скрывало оно многое. Он посмотрел на министра взглядом сильным и непроницаемым даже для самого опытного глаза, предложил ему сесть и на некоторое время углубился в сваленные на столике рукописи. Внезапно император поднялся и подошел к своему любимому наблюдательному пункту, став за стеклом северного окна, скрывая этим движением самое холодное удивление. И внезапно вдохновение словно овладело всем его существом: он сделал два шага к своему советнику, несколько театрально положил руки ему на плечи и спокойно заговорил:
– Мой дорогой Каподистрия, мы вступаем в новый период вашей миссии. Возможно, теперь вы будете действовать не совсем по правилам, но какое это имеет значение… Император уже хорошо знает вас. Вы служите ему с верой, вызывающей у него восторг, и с самоотверженностью, вызывающей у него гнев…
Его румяное лицо сияло среди разлитого по комнате света, задыхавшегося среди молчания бархата. Он немного помолчал и посмотрел в лицо Иоанну, который стоял перед ним скромный и взволнованный. Затем император заговорил снова тем же тоном:
– Вы скрываете в себе удивительное чувство, любезный граф, чередуя в себе демоническое и святое… Зачастую вы ступаете по краю пропасти, со спокойствием, которое повергает в недоумение и бросает вызов. Думаете, я забыл объяснения, которые вы дали мне во Фрейбурге по поводу вашей подписи в австрийской ноте швейцарцам?
Он резко остановился, оставляя за собой ледяное молчание. Какой смысл таил этот ребус? Он подошел к столику, отыскал среди бумаг рукопись розового цвета, раскрыл ее порывистым движением и протянул своему министру.
– После амнистии, данной политическим заключенным, Наполеон вспомнил и о нас. Он прислал мне с нашим уполномоченным Бутягиным копию тайного «союза», который составили здесь против нас 15 января наши друзья…
Они переглянулись.
– Полагаю, вас это не удивляет, господин граф. Это венец ваших усилий, за которые я вам благодарен…
Император несколько запнулся. Бледный, испытавший горечь человек.
– С нынешнего дня, Иван Антонович, – продолжил император, – на вас возложена главная ответственность за внешнюю политику России… Я желаю, чтобы этот день никогда не изгладился из вашей памяти. Я жалую вас орденом Святого Георгия…
Голос Каподистрии прозвучал так, словно исходил из какого-то мира, не желавшего более возвращаться обратно:
– Благодарю, Ваше Величество. Я всего лишь крохотный камешек в огромном сооружении, которое стремится вознестись в выси… Благодарю Бога и моего императора, которые соблаговолили почтить меня такой судьбой…
Ужинали они вместе. В последние дни император напоминал скорее холостяка, поскольку Ее Величество предпочла возвратиться в пригород вместе со своей фрейлиной Стурдза. Ах, да! Вчера утром императрица пожелала узнать подробнее об Этерии, о которой он упоминал им… Как ее дела? Когда Бог даст, и они возвратятся в Петербург, пусть он подготовит законопроект касательно покровительства учреждений греческой общины. И все прочее, что представляется ему целесообразным…
Он оставался допоздна, ведя искренние разговоры с императором по различным вопросам, вытекающим из нового положения вещей. В какое-то мгновение Его Величество заметил, что, поскольку «союзники», естественно, не знали, кто выдал их заговор, целесообразно, что и Россия сделает вид, будто ничего не знает: она вместе с ними вступит в последний бой с Бонапартом, но ни на минуту не забудет их «дружеских» чувств, когда снова встретится с ними на окончательном Конгрессе победителей…
Время прошло приятно. Говорили также о Крылове и его последних баснях. Вспомнили о Мочениго, который завершал свою посредственную дипломатическую карьеру в Турине.
Император добродушно заметил:
– Самым гениальным дипломатическим поступком его было то, что он помог вам перейти под покровительство России, граф…
Иоанн был, глубоко тронут:
– Пусть Ваше Величество соблаговолит поверить, что мои услуги – это благодарность, которую выражает вам моя исстрадавшаяся родина…
– Не исключено, мой любезный, что когда-нибудь она, возможно, призовет вас к себе. И тогда я со скорбью буду вынужден отпустить вас, потому что вы будете нужны ей…
Они даже не обратили внимания на то, что своенравный март обрушил за окном сильный дождь. Иоанн вспомнил, что он прибыл без кареты, потому как пожелал насладиться вечерней прогулкой. Для него приготовили карету князя Ипсиланти. В последнюю минуту, уже поднимаясь, Иоанн показался императору несколько исхудавшим:
– Оставайтесь, а завтра отдохнете здесь. Мне кажется, что вы не совсем здоровы.
Он ласково похлопал Иоанна по плечу:
– Надеюсь, осень в этом году вы спокойно проведете где-нибудь на водах…
Карета катилась под весенним ливнем.
Сидя в глубине кареты и закутавшись в накидку, он отдался свободному движению, без компаса, летя на крыльях мгновения, которому неизвестно «завтра» и которое презирает «никогда»…
Теперь он был свободен. Теперь он был одинок. Теперь он мог дерзать на все. Оставляя позади берега первого испытания, он знал, что последнее путешествие, самое восхитительное, мы всегда совершаем в одиночестве. Отрешившись от наслаждения, радости и жертвенности, наше «я» ожидает нас на последней станции, чтобы сопровождать в оставшемся пути. Одиночество окутывает нас, словно благословение, своим молчанием, тогда как наш ближний погребает столь безжалостно и просто осколки своей памяти, которые и есть мы! Мы поднимаем платок и отчаянно машем ближнему, удивляясь, почему столь благородно он избрал нас и так спокойно нас хоронит. Но, увы, в вечности мгновения, в час, когда мы летим на крыльях наслаждения, в объятиях радости, у изголовья жертвенности, мы тоже позабыли о нем, и он тоже больше не существовал для нас!
Кто смог глянуть в глаза другому в час, когда он искал везде, но не нашел нигде?
Вестник провозгласил, что Весна явилась с дождем.
Но путешествие только теперь и начинается…