Прием состоялся не у княгини Лихтенштейн. После целого ряда переносов предпочтение отдали уюту «Императорской гостиницы». Ее подруга Чернина была очень рада, но в тот вечер не явилась. Элеонора Меттерних проявила безразличие и провела великолепный вечер.

Своевольная и убогая фантазией ночь одарила графинь сильным насморком. Однако император отсутствовал, как того и ожидали в последние дни. Он остался в Каленбергском лесу: по-видимому, ему стало плохо от знаменитых тамошних фруктов. Естественно, отсутствовала и немногочисленная свита императрицы Елизаветы. У императрицы не было соответствующего настроения. Однако графиня Ливен, добродетельная жена посланника в Лондоне, была очарована скромным участием своей родины. Она по праву разделила вечер с князем Меттернихом, князем Разумовским и бароном Вессенбергом. Впрочем, нет: какую-то четверть часа она уделила также адъютанту царя, князю Ипсиланти, но только для того, чтобы утешить его из-за поведения Жанин Кервендинской, ставшей в тот вечер его зловещей дамой. Эта кокетка даже не посоветовала ему поправить шляпу при самом оживленном повороте? В конце концов, могла бы исправить это сама, прежде чем обратит внимание Великий Князь Константин. Однако самым тяжким прегрешением этой дамы явился ее смех. Не исключено, что она сама привлекла внимание Великого Князя к неумело надетой небольшой шляпе царского адъютанта, который с таким благоприличием оставил все и немедленно удалился в свою комнату, наказанный скверным расположением духа в течение трех дней.

Бетховен исполнил свое «Славное мгновение». Незадолго до рассвета он прошел, как молчаливый диктатор между безвольными консулами, призвавшими его в последнюю минуту поддержать их пошатнувшийся авторитет в сенате. Небольшие голубоватые глаза, защищенные густыми бровями под широким лбом, устремляли измученный взгляд на все вокруг, бывшее столь великолепным с виду и столь обманчивым при прикосновении. Неблагодарные затаились среди скрывавшего все, света, готовые составить заговор против его владычества, едва перестанут чувствовать в нем необходимость…

Посредственно прошел вечер и для Иоанна. Вот уже два дня, как он должен был увидеться с царем, однако царю очень нравилась пребывать в состоянии недомогания. Может быть, и прусский король тоже полакомился чудодейственными фруктами Каленберга? Весьма благорасположенной сделалась маркиза Венчесла, переживавшая после смерти маркиза первую зиму обретенной свободы. Ее привез ее дядя – старик, которому еще хватало сил управлять самым значительным заводом по производству гвоздей в Граце. Она была безутешна. «Элиза… Чтобы Элиза оказалась такой неверной…» Она поворачивалась к своему кавалеру и то и дело жаловалась: «Elise, Elise, n’avait aucune raison de prendre une telle decision…» И Иоанн, сказать по правде, столь часто забывался в этих волосах с греховным ароматом. Однако он насторожился, хотя и виду не подал, услыхав ее слова:

– В эти дни Ливен будет пить чай у княгини Меттерних. И знаете, о чем она будет просить первого министра?

Он стал весь внимание:

– Я не особенно хорошо знаком с графиней…

– Ах, ведь вас целых три зимы не было в Вене… Но теперь…

– Графиня хорошо знакома с первым министром?

– Конечно же! Они часто гуляют в Гитцинге по мосту Терезии. Говорят, что иногда по вечерам… Итак, она будет просить способствовать переводу ее мужа из посольства в Лондоне… Они предпочитают находиться где-нибудь здесь, в центре Европы, даже в самой Вене, если бы тому не был препятствием Головкин… Император в последнее время часто принимает князя… Император у вас добрый, почти святой, граф…

Рядом прошел Гартенберг, совсем раскрасневшийся от шампанского и безутешный из-за отсутствия своей двоюродной сестры Черниной. О, сегодня Элиза была в ударе. Она могла примирить даже самых несговорчивых противников и, засмеявшись, совершенно унизить самые важные тайны, которые ей не были доверены. Он попросил у маркизы позволения танцевать с ней вальс.

На минуту Иоанн вышел передохнуть на западную веранду гостиницы. Вокруг царил приятный полумрак, который он воспринимал с чувством облегчения после стольких часов, проведенных среди роскоши и великолепия. Свежий ветер шевелил его волосы. Мысли его утратили привычный ритм, но душа, сколь бы замкнутой и удрученной ни пребывала она в этот вечер, позволила ему услышать голос, произнесший ее имя: «Роксана!» Только бы она не оставила его в одиночестве, где бы он ни оказался. Нет! Женщины не вырвут победу у него из рук, но останутся призывом, побуждением к ней. Возможно, это странные создания необходимы для поддержания сил нашей души, которой хочется поиграть с ними, потому что среди этой игры ей иногда удается яснее увидеть всю глубину одиночества.

Что ожидает эту память, которая не устала повторять? Что ожидает чувства, еще не изведавшие бури, которая разрушает и порождает заново? Нужно отправиться в Клостернейбург и выведать мысли императрицы, которые она не могла доверить безответственной бумаге…

Подул сильный ветер. Листва в бескрайнем парке всколыхнулась, словно из-за того, что о ней забыли. Он огляделся вокруг и разглядел за стеклом далекой веранды неровную походку Талейрана. Разговаривая с Головкиным упавшим голосом, он протягивал дрожащие руки, раскрывая их с таким чувством, словно желал обнять весь свой «Общий Комитет». Вспомнились его недавно сказанные слова: «Не стоит удивляться, дорогой граф: в наше время унижение сопровождается такой мягкостью, что порой невозможно отличить победителя от побежденного…» У этого человека есть такой сильный, такой необычайно сильный союзник – он сам!

Он снова прошел через залитые светом залы, мимо людей, словно был финиковой пальмой – спокойной и безучастной ко всему. Бетховен исполнял один из своих восхитительных квартетов, посвященный его меценату Разумовскому. Маркиза нашла Бетховена несколько бледным. Она болтала со своим дядей о знаменитом ожерелье Элеоноры, которое, как говорили, было подарком Марии-Луизы. Какая высокомерная женщина эта императрица… Отказалась последовать за мужем на Эльбу, потому что ей не подходил климат острова, но объехала весь мир со своим «камергером» Нейбергом. Говорят, сейчас она проводит время вместе с ним в герцогстве Пармском. Затем танцевали кадриль. Элеонора вела танец в паре с двоюродным братом своего мужа, полковником Штраутом, имевшим множество успехов у женщин, но ни одного на поле брани…

Князь Меттерних в окружении друзей беседовал в полупустом салоне с Великобританией. Лорд Кэслри восхвалял ему какие-то редкие сигары, которые получали из Гаваны. (Теперь, конечно же, в меньших количествах. По вине этого Корсиканца кто же обладал теперь хладнокровием грезить?..) Сам же лорд полагал, что именно сигарам обязан он своим спокойствием, когда противостоял Канингу в Верхней Палате и злопыхательству Питта в Палате Общин.

Попивая небольшими глотками шампанское, Иоанн наблюдал за блестящей толпой, которая ликовала вокруг, красуясь, сама перед собой. И задавался вопросом: «К чему это?»

Рядом прошла чета Эштерхази. Князь выглядел совершенно разбитым. Глаза его, которыми некогда так восхищались, – светло-зеленые? серые? – теперь едва излучали холодный блеск на его усталом лице. А графиня все еще казалась ребенком, которому всего недостает и который всего желает… К нему подошел министр Саксонии-Веймара. Он сопровождал свою сестру, которая танцевала в соседнем зале с послом Татищевым. Они не виделись уже несколько дней и с радостью завели разговор. Граф часто получал письма от друзей из Петербурга. Этот город остался в его памяти «таинственной столицей»… Он узнал приятные новости об общем состоянии здоровья царицы вчера вечером от мадемуазель Роксаны, с которой встретился на мосту Гитцинга, где она прогуливалась с графиней фон Клерфайт. Да… Сияла луна, и он проводил их до площади Сивеского. Они много говорили о Петергофе и еще об осени… Издали он встретился взглядом с Карлом, который пребывал посредине беспредельного зала и казался очарованным своей дамой. Воистину, плечи у баронессы Гоффер были необыкновенны, и Несельроде с трудом наклонялся к ней своим тучным телом…

Толпа снова увлекла его, и он оказался рядом с маркизой Венчесла. Она была так хороша, так снисходительна в этот вечер… И он снова танцевал с ней вальс. Легкая, вся исполненная света и неизъяснимого благоухания, которое исходит от самого тела у некоторых женщин, заставляя душу находящегося рядом мужчины покорно, словно рабыня, стать на колени. Взгляд его в какое-то мгновение коснулся Ливен, которая ожидала Разумовского, высматривая его самыми невинными глазами. Он все танцевал и танцевал, потому что выбился уже из своего ритма, потому что был предан одиночеством, пожиравшим его, словно ведьма. Рядом с ним оказалась княгиня Меттерних, недосягаемая из-за тройных вязок своих жемчугов и танцевавшая на этот раз с мужем. Он выпил шампанского. Слишком много шампанского выпил он в этот вечер, чтобы избавиться от блудливого взгляда Элеоноры Меттерних.

В какое-то мгновение маркиза очень тихо сказала ему, что теперь январь, однако все так сильно напоминает весну. Ее первую весну, если только он может поверить… В глазах у нее было необычайное пламя. Лоб его покрылся потом из-за тревоги и угрызений совести.

– Вам не случалось видеть зимы, похожие на весну, маркиза?

– Зимы? – спросила она доверчиво.

– Да. Зимы, похожие на апрель, на первое апреля?

– А вам?

– О! Мне, мне, маркиза… Но здесь, в Вене, никто не знает, когда начинается день и когда кончается ночь…

И все позабыли и о «Седьмой» и о «Фиделио»…

Над Веной поднимался рассвет, полный сумрака.

Разумовский был весьма польщен честью, которую оказал ему его большой друг. Сидя в одной карете, они обменялись несколькими фразами.

Чуть погодя Иоанн решился:

– Ливен составила тебе великолепное общество.

– Гм… Но и маркиза Венчесла кажется умной женщиной.

– Да… Возможно… У нее безопасный взгляд…

Завтра они встретятся в посольстве, чтобы втроем обменяться окончательно сложившимся мнениями.

В гостинице его ожидало письмо от Роксаны. Она очень сожалела, что не смогла приехать на бал из-за императрицы. Но впредь она будет неизменно присутствовать…

Он улегся, чувствуя головокружение. Сон одолел его в тот же миг. Во внутреннем дворике еврея-маклера голубь вырвался из клетки и впервые взмыл вверх среди бескрайней ночи. Стремительно взлетев, голубь достиг оконного карниза, встревожено, огляделся вокруг, клюнул сухую ветку и замер в изумлении. Впервые в жизни своей голубь обрел меру полета и теперь бесстрашно смотрел на мир, который казался прекрасным. Стало быть, дерево, закрывавшее днем горизонт, было всего-навсего маленьким кустиком? А людей так много и они такие безразличные, что не могут причинить ему вреда?

В среду во второй половине дня они встретились в русском посольстве, в той «таинственной» комнате, где Разумовский часто проводил свои спиритуалистические опыты, используя в качестве медиума истеричную первородную дочь какого-то пастора. Это была прямоугольная комната, лишенная мебели, с окнами, выходящими на пустынный цветник. Имитация «Святого Германа» кисти Вьена и треугольник стола радовали взгляд посетителя. В этой комнате обменивались мнениями, не принимая никакого решения, три советника царя.

Карл Несельроде исхудал за эти дни. Он поменял оправу очков, и весь его вид выражал брюзгливость и возражение, казалось, против любого тезиса. Головкин отсутствовал, найдя весьма благовидную причину. Головкин и Ливен были самыми спокойными представителями царя в двух самых непримиримых столицах. Теперь оба они хлопочут о взаимном перемещении. Что бы это значило? Безопасность царя всегда приходила по воле божественного провидения.

Каждый из троих пришел к выводу, что мог бы излагать свои мысли более туманно. И каждый из них в отдельности решил просить у императора аудиенции, чтобы предоставить судить ему.

Иоанн предпочел высказаться последним. Он ждал. Миновал уже второй день, а император все не приглашал его, предоставляя весь полдень Разумовскому. Несельроде являлся после полудня и, должно быть, был очень утомителен. Однако оставался еще весь следующий день. Император был уже в добром здравии, поскольку несколько дней назад снова принимал его после обычного доклада камердинера. Может быть, императора ввели в заблуждение? Несомненно, что-то случилось за несколько дней, пока они не виделись…

Никоим образом не желал он дойти до посольства, спрашивая Разумовского или Карла. Он умел удерживать или отдавать все, но только сам.

С наступлением сумерек он вышел поужинать где-нибудь подальше.

Он шел, разглядывая людей несколько рассеянно. Какое мнение сложилось у императора о его тайном советнике, – сложилось так поздно, но так необычно, что он все сомневался и никак не решался! Не решался! Это было, несомненно. Потому что если бы он решился, если бы принял решение гнаться за химерами Несельроде или последовать пережеванным словам Разумовского (доверять никому нельзя), тогда бы его пригласили в посольство и «уведомили» о решении императора, указав (уж Несельроде это бы сделал!), по какому пути ему следует идти в качестве их спутника, а то и вообще сказав, что он – лишний…

Карета доставила его в Ринг. Некоторое время он блуждал в аллеях, отрешившись от ощущения всего, что было вокруг, и, предавшись всецело единственному желанию души своей – тишине. Такой тишине, которая слышит даже крик корня и нежный шелест морских водорослей. Он присел на скамейке, затерявшейся среди зарослей. Ночь плыла над Веной молчаливая и даже мечтательная. Тщетные устремления были принесены в жертву, дорогие «нужно» его жизни были забыты. Теперь тишина становится более удушающей: она опускается рядом, увлекает его и резко уносит над видимостью и над разрушением, как раз против тщетного мгновения, чтобы он взглянул на самого себя во всей своей наготе, без жалости, без надежды на избавление, без какого-либо утешения. Все – всякое растение, насекомое, все летающее и безмолвное существо, даже выкристаллизовавшееся во всем окружающем желание человеческое – представлялось ему существующим без какой-либо цели, лишенным всякого смысла, робким и беззащитным пред волей судьбы – этими незримыми хищниками, разворачивающимися и переплетающимися среди ветвей, крыльев и рук, чтобы увлечь его к какому-то неведомому року… Нигде нет ориентира, нигде нет соответствия. Кто выпил вино Твое, Господи? Кто съел плоть Твою?

Лунный свет разливался среди листвы и, утратив материальность, касался его серебряных волос, высокого лба, бился среди теней от его рук и играл с его раздумьем. В какое-то мгновение он поднес руку ко лбу, прикрыл глаза и попытался уединиться среди этого безумия света и шепотов. Время от времени волны дороги разбивались у самых стен деревьев, рассеивая свои несвязные голоса среди точеных камней и стволов. Стало быть, ради этой реки, переполнившейся безвольно и разрушительно, работает его сознание, полное самопожертвования и меланхолии? Ей мучительно стараются придать ритм, сделать ее судоходной, беспредельным видением для зрения, но найдут ли когда-нибудь ее русло?

Сверчки завели свое сладостное адажио, которое очень медленно взяло его своими нежными руками и унесло куда-то между этих крохотных миров, которые изнывали от неподвижности и говорили с тишиной. Может быть, дух событий, таинственный и совершенно сумрачный, следует какой-то тайной логике, господствующей над мыслями и увлекающей нас из стороны в сторону, как создания совсем ничтожные? Почему даже тогда, когда он решит бросить своему ближнему плетенную из шелка лестницу, чтобы встретиться в каких-то чувствах, в глубине души он продолжает быть совершенно одиноким, погруженным в полное молчание? Призрак неудачи должен бы угрожать ему каждое мгновение, заставляя ощущать свое присутствие, потому что тогда душа и мысли его пребывали бы в постоянном возбуждении, в упорном действии и раздумье.

Он сжал голову ладонями, пытаясь разобраться в невероятных меандрах, которые изобретают духи, гибкие, словно дух кудрявого ирландца, маркиза Лондондери, лорда Кэслри. Эта смуглость ирландца – самое четкое отображение его души. Он воевал с Францией, а теперь так страстно пытается интриговать против страны, которая кормит его своим зерном…

Луна утопала в пепельном облаке, рассыпая по стволам деревьев в парке особую силу. Сверчки совсем ослабели, а тени исчезали в своей загадочности, оставляя стволы деревьев и людей в полном одиночестве.

И где только укрылось столько теней?

Прошел семинарист, храня горечь и огонь за ангельским образом своим. Его взгляд вошел в глубину души Иоанна и сказал, чтобы она не сетовала, но не попрощался с ней. Иоанн изумленно поднялся со скамейки и тщетно пытался отыскать юного монашка среди деревьев. Действительно, прошел ли он здесь? Правда ли, что он улыбнулся ему? Уверен ли Иоанн, что тот прошептал: «Я не прощаюсь с тобой…»? В таком случае порабощенная душа юного ангела появится снова. Случится ли это весной или зимой? Конечно же, весной, ведь зима уже кончается…

Медленным шагом он прошел по мосту Стефании. Остановился на мгновение и посмотрел на жаждущую толпу, переполнявшую аллеи. Оперся рукой о парапет и бросил на воду мечтательный взгляд, разбившийся на бесчисленное множество крохотных глазок, пытавшихся разглядеть за тихой поверхностью коварное спокойствие… О да! У изголовья каждого из проходящих, вечером могут сомкнуться в нежных сумерках крылья того, что есть «завтра», и того, что есть «вчера», разрывая то, что произошло «сегодня», потому что «сегодня» уже не существует…

Он торопливо поел в Пратере. И едва поспел в Городской Театр на «Двенадцатую ночь».

Место у него было в первых рядах. Глядя на персонажей меланхолической комедии, он забылся. Песня безумца, оплакивавшего человеческое одиночество, которое, пройдя через все, не оставляет ничего ближнему, принесла душе его ощущение чего-то медленно затихающего и успокаивающего. В течение всего представления он даже не пошевелился, не огляделся вокруг. А затем он отправился в гостиницу, насвистывая потихоньку в аллеях восхитительную мелодию безумца, движущегося через пустыню человеческую, «с ветром и мелким дождиком», без надежды на свет, без теплой близости друга…

Завтра на рассвете начнется третий мучительный день. Прекратится ли молчание царя? Рано утром он немедля отправится к Роксане. Роксана! Роксана! Существо столь близкое и столь недоступное. Его химера.

И вот, когда он шел так, мучимый мыслями, вдруг прерывистый стук женских каблуков заставил его обернуться. Изящная женщина, с очень черными волосами, с блестящими глазами на смуглом лице стояла в ночной сырости и наблюдала за ним… Ее пытливый взгляд был несколько мутен и не опасен. Накидка пепельного цвета, облегающая стройное тело, должно быть, пережила очень славные времена. А ночь была для нее сестрой, которая прячется и прячет. Он видит глаза, которые есть само удивление среди спокойных черт лица, очень густые ресницы, которые кажутся бархатными среди струящегося света фонаря. И еще гордой кажется головка, вызывавшая столько желаний…

Она решилась. В эту ночь она решилась впервые. Голос у нее был чуть теплым, как ночь и как одиночество:

– Господин возвращается с пирушки без кареты?

– Не с пирушки, а из театра… Разве карета нужна всегда?

– Нет… Единственное, что нужно, – это доброта и хлеб…

Она показала ряд перламутровых зубов. Откуда появилась она в этот час? Глаза ее держатся подальше от света, чтобы не утратить своего света. Ее маленькие вздрагивающие ручки, должно быть, наслаждались в незабываемые часы. Она привыкла дожидаться доброты, но не могла сдерживаться, когда недоставало хлеба. Простая и слабая душа.

Она вскинула кверху своими блестящими кудрями, из-за которых мужчины терзали ее гордость. Она была еще красива.

Отправляясь на северный фронт, муж оставил ей трехлетнего ребенка и небольшой цветочный магазин в Пратере. Ребенок растет, но цветочный магазин уже совсем не приносит доходов. Некоторое время спустя она сдала его в аренду, затем еще раз. Она и ее ребенок не могут жить только за счет аренды и еще на какие-то случайные заработки… Осенью ребенок сильно простудился. Грудь у него слабая. Сколько будет еще мучить мир этот итало-француз? Все говорят, что nobilissimi отменно едят и пляшут за деньги Корсиканца, который желает затянуть работу Конгресса до весны…

На углу появилась карета. Карета остановилась и приняла внутрь женщину, которая закуталась в накидку, готовая снова к неизвестному путешествию. Ночь и накидка тщетно стараются скрыть ее. Блестящие глаза светятся ярче, потому что не могут пронзить мрак и разгадать. В последнее время они повидали много, так много всего в эти нескончаемые зимние ночи, хранящие в тайне греховные изголовья… Куда же повезет ее этот господин ради хлеба? Она отодвигается, давая ему место, однако он все еще стоит в нерешительности на тротуаре, мягко берет ее за руку и вкладывает в ладонь несколько марок. Ей неловко. Они смотрят друг на друга в одиночестве. Он словно чего-то ждет? Она просит тихим голосом не везти ее далеко.

Далеко? Нет! Прямо к ней домой!

– Домой?! Нет! – умоляет она…

Там ведь иконы и ребенок! Нет! Она просит проявить немного жалости. Он кажется таким благородным. Не нужно к ней домой! Куда-нибудь в другое место. Разве у него нет своего дома? Он одинок?

Тогда он таинственно целует ей руку и велит кучеру отвезти госпожу прямо домой…

Он идет дальше, не глянув больше на женщину, которая пытается разглядеть влажными от слез глазами из окошка кареты человека, который не сказал ей ничего о хлебе и о жалости…

В полном спокойствии возвратился Иоанн в гостиницу. Он совершенно не чувствовал никакой тяжести в теле, никакого желания на душе. В полной рассеянности он открыл дверь в комнату прислуги и увидел мужа Стефании, который спал глубоким сном с оставленной рядом книгой. Иоанн стал у двери и забылся, рассматривая спокойную картину комнаты, полной дыхания печального молодого человека. В каком-то забытьи, сомневаясь во всем, даже в себе самом, он прошел к своему письменному столу и оставил на первом попавшемся листе бумаги такую вот запись: «Минувшим вечером рядом прошла женщина, и я разглядел в ее волосах множество, бесчисленное множество ламий, но все они были очень радостны, потому что однажды им предстоит стать единственными владычицами этой головы… Где же скудная глубина, где печаль и воспоминание?»

Уснул он совсем поздно. Уже брезжил рассвет. Сон его был глубок и мрачен…

Утром в салоне его ожидал Николопулос. Они не виделись несколько дней. Поглощенный монастырскими рукописями, сегодня он покидал Вену и отправлялся в Париж. Иоанн узнал о докладах Николопулоса у «Любителей Муз» и сообщил, что Дарварис сделал взнос в размере пятидесяти дукатов в Каталог, начатый с императора.

– Это, правда, что император очень любит греков. Это великий христианин. Какая благая судьба уготовила тебе место рядом с ним?..

Они обменялись неопределенными взглядами. Иоанн подавил всю свою неопределенность в улыбке:

– Судьба, которая могла бы уготовить мне несколько иное место…

Завтракали они у собора Святого Стефана. Николопулос должен был попрощаться с лектором, который жил на Варингерштрассе, возле Института Восточных Исследований.

Они обменялись рукопожатием и попрощались.

Минувшей ночью, должно быть, на рассвете прошел дождь. Дождь этот был совсем слабым и только приласкал стекла и бледные лица, принеся одиноким людям утешение в их совершенном одиночестве. Затем, без какой-либо внезапности наступил день – с шумом, со страстями, с неощутимым разрушением…

В саду у графини фон Клерфайт, в Клостернейбурге, в то утро происходили совсем простые вещи. Работники очищали от гусениц деревья, укрывшиеся между последними беседками. Дети бегали среди канав, играя с крошечными улитками. В глубине сада, у западной изгороди, совсем скрывшись среди листвы и теней, графиня стояла перед мольбертом и рисовала натюрморт. Время от времени сверху, из окошка доносился голос графа, который отдавал распоряжения работникам, а затем снова исчезал в своем кабинете. Он недавно возвратился с Монблана. Сидя среди своих редкостных коллекций необычайных растений, ракушек и горных пород, он терзал под микроскопом единственное приобретение своего последнего путешествия – водяную лилию. Он полагал, что лилия относится к третичному периоду, то есть возраст ее превышает двести миллионов лет, и потому граф радовался предстоящему через несколько дней докладу в Венском Естественнонаучном клубе… Потому-то в своем доме, затерявшемся среди этого уюта и словно недоступном нынешней зиме, делавшей людей столь ленивыми, а интриги столь тщетными, фон Клерфайт совершал путешествие в радостное будущее.

Роксана укрылась в библиотеке графини, занимаясь поисками книги Мадам де Сталь о Германии. Они обменялись взглядами. В его облике не было ничего необычного.

Они пошли по пустынной усаженной каштанами аллее, поскольку давно уже не бывали наедине. В последние дни им обоим очень недоставало этого, но каждый из них жил своей обособленной жизнью. В углу аллеи, поворачивавшей к фонтану и саду, Иоанн резко остановился и взял ее за плечи. Глаза его вспыхнули:

– Что происходит с императором, Роксана? Тревога по несколько часов кряду не покидает меня. Что происходит? Ничего не могу понять! Иногда мне кажется, что я уже близок к разгадке, но затем все снова запутывается, и я вижу, что обманулся. Последнее твое письмо было неопределенным. Я бы сказал даже нарочито неопределенным…

Она чуть наклонила голову, желая избежать его взгляда и казаться более сильной, но не смогла. Он стоял перед ней. Словно могучим крылом волнуя ее память, прогонял он все прочие мысли, чтобы остаться единственным властителем ее дум. Голос ее прозвучал тихо и как-то взволнованно. Но в нем таилось что-то от женской злости, то подстерегающей, то ласкающей:

– Иногда мы бываем неопределенными из деликатности, а иногда – желая уйти от чего-то…

Он заглянул в глаза, лишенные постоянного оттенка. Чувства его внезапно утратили свое русло, мысль – преднамеренность.

Их взгляды искали защиту в тени гранатового дерева.

– Я с детства привык смотреть людям в глаза, Роксана. Только тогда мне понятно, где начинаются пределы истины…

Она улыбнулась, подавив тем самым недобрую мысль:

– Там, где для некоторых они кончаются, Иоанн…

Глаза их молили, но руки смогли сопротивляться совсем недолго. Листва в воздухе содрогнулась. Она была рядом с ним, совсем близко. Однако в какие-то мгновения ему казалось, что она далеко, очень далеко. Он попытался сохранить из этого часа что-то для нескончаемых дней одиночества… Что сотворит память в соединении с чувством?

Когда они уселись на скамейке, она уже снова обрела утраченное спокойствие.

– В Шенбрунне ты уже рассказывал о своем плане. Тогда он показался мне дерзким и, помнится, захваченная врасплох, я не могла придать тебе храбрости или, по крайней мере, пообещать благорасположение императрицы. Однако, оставшись наедине с собой, я с сильными угрызениями совести почувствовала, что в этой отвратительной столице, как называет Вену Ее Величество, ты был единственным дипломатом, чьи мысли были чисты и честны. На следующий день, когда мы разбирали письма, я заговорила с Ее Величеством, пытаясь представить тебя, как я тебя видела… Кажется, мне это удалось, потому что Ее Величество сразу же успокоила меня. Более того, найдя меня несколько исхудавшей, она взяла с собой в Каленберг княгиню Волконскую, а меня отправила сюда, чтобы дать мне отдохнуть. Я составляю ей общество только во время вечерних прогулок. Затем от тебя не было вестей. Ее Величество начала наставлять императора, находя взгляды Нессельроде опасными. Но вскоре мы узнали, что ты слишком привык к Вене – к ее жизни, к ее духу, к ее дамам… И еще что посольство в Вене могло бы стать пределом для твоего честолюбия…

Роксана внезапно подняла голову и расправила грудь, пытаясь прочесть на его лице то, что мучительно занимало ее мысли. Попытка ее была дерзкой отвагой. Он отступил, чтобы защищаться. Он принял ее такой, какой она приблизилась к нему.

– Заклинаю тебя, Иоанн, старайся избегать ловушек! – пылко воскликнула она. – В Вене ловушки прикрыты хризантемами. Что нужно в твоей жизни госпоже Меттерних? Что может связывать тебя с венской маркизой? Все уже дошло до слуха императора. И он с горечью думает о том, какой силой должна обладать Вена, если способна изменить человека, который еще совсем недавно благодаря отваге в Швейцарском парламенте сумел вынести на своих плечах всю Россию… Что ты делаешь, Иоанн? – снова воскликнула она и зарыдала в его объятиях.

Со скрытой радостью Каподистрия наслаждался своей небольшой победой. Вена – предел для него, а маркиза Венчесла – предмет честолюбия? Почему император обманулся так легко? Почему у него возникли сомнения?..

Он наклонился к ней. И так и остался. Пожелтевший листок колебался, дрожа за свою участь, пока не упал ей на волосы. И остался там.

«Что подумала Роксана?» – мысленно спросил он себя, не желая отвечать. Их взгляды примерились друг к другу, но не выдержали своей тяжести.

Как прекрасно было ее лицо, еще совсем недавно мучимое бурей слез. И очень изменническим оказался ее взгляд, не решившийся утопить душу ее в этом полноводье:

– Она осталась последней, сомневаясь во всем. Совершенно во всем… – повторил он с какой-то особой значимостью.

Они стояли в нерешительности. Был летний час…

– Счастливый человек граф, – сказал Иоанн.

– Самый счастливый из венцев, – согласилась Роксана. – Он считает, что водяная лилия третичного периода более значима для человечества, чем дипломат нашего времени…

Она немного помолчала и нежно улыбнулась:

– Однако не думай, что все ускользает от его внимания. Он все видит и обо всем знает. Он до сих пор не может забыть небрежно надетую шляпу Ипсиланти…

Он встрепенулся от удара и постарался улыбнуться:

– Не осталось ничего, ни малейшей подробности, которую ты бы не заметила, Роксана…

Она совладала со своими чувствами и сказала:

– Как же… осталось: мое присутствие в твоей жизни…

– Может быть, ты несправедлива ко мне?

– Это совершенно невозможно, потому что я и не подумала судить тебя…

Они шли молча. Иоанн поигрывал перчаткой.

– Однако ты попросишь, чтобы меня судила Ее Величество императрица… – Он заговорил тише. – И когда она узнает, что княгиня Меттерних для меня ничего не значащее существо и скорее всего неудачливая посредница, что маркиза Венчесла в «Гостинице Императрица» была для меня безопасным убежищем, как веранды, сад и граф Эдлинг…

– Граф Эдлинг? – она помолчала немного, и взгляд ее стал неопределенным. – Такое простое и милое лицо…

– Конечно же. Именно поэтому… И еще скажи ей, что я был одинок среди тщеславных врагов. – Голос его стал теплым и почти таинственным. – Что я завидовал минуте спокойного сна моего слуги и скромной жизни на моем родном острове. Что я был совершенно одинок в моих помыслах и мечтах и множество, раз стремился к тебе, Роксана…

Он вдруг заключил в объятия ее молодость. Он больше не мог сохранять хладнокровие под этим взглядом, бурлившим, словно горячий родник.

– Прекрати, Иоанн! – с чувством воскликнула она. – Мне больно. Давай поужинаем, а затем я сразу же отправлюсь в Каленберг.

Небо становилось сумрачным, но сад был к этому равнодушен. Воробей покачался на розовом кусте, посмотрел вниз, посмотрел по сторонам и стал ждать. Вскоре рядом с ним запорхал еще один, вовсе не вызывая удивления, – более пушистый и с белыми пятнами.

– Ты что-то слишком задержалась здесь на ветке, – прочирикал второй воробей. – Кто это стоял здесь внизу?

– Никого здесь не было, – не задумываясь, ответил первый, слетел вниз и клюнул семечку подсолнуха.