При голосовании, в последний момент, мелкие немецкие княжества пошли на измену. Где им было преклонить голову, лишившись покровительства? Чьим слабостям льстить? Временным решением представились обещания Меттерниха и щедроты Британии… Только граф Эдлинг попытался было проявить какую-то последовательность. Может быть, он даже боролся за это. Но, к сожалению, участь малых народов повлияла и на него… Однако самым неожиданным из всего оказалась честная позиция Талейрана. Он проявил изумительную последовательность – согласился с точкой зрения России по поводу выступлений в алфавитном порядке, но проголосовал последним… У всех это вызвало удивление. В кулуарах и на малых приемах по этому поводу было высказано столько толкований. Только Иоанн понял значение благосклонности, которая содержалась в его предложении. Вскоре он вспомнил об этом: Талейран тоже проголосовал, но последним, дав «благословение» Франции «Генеральному Комитету». Это, естественно, осталось «благословением», которое осуществилось потому, что того пожелала Британия, тогда как первой «точке зрения» не вняла благая судьба… Таким образом, князь Меттерних удержал в своих руках кормило Конгресса.

После обеда царь принял Иоанна, как обычно, в сердечной обстановке. Он нисколько не был огорчен «неудачей». Более того, Каподистрия отметил даже его исключительно радостное настроение. Он то и дело нюхал знаменитый табак, подаренный маркизом Лондондери, и был несколько рассеян.

Они не виделись целых три дня, но о том не обмолвились ни словом. Какие лица побывали у его личного секретаря? Какие комментарии дошли до его слуха? Император спросил мнения насчет проекта свободного мореплавания в Черном море. Что могло скрываться за сделанным ему предложением…

(Но как чудесно благоухал этот замечательный табак! Это вещь даже более надежная, чем нить Ариадны. Стало быть, возлюбленному Афины не страшны никакие лабиринты?)

– Я полагаю, Ваше Величество, что самое малое здесь можно предполагать мягкое вмешательство в наши отношения с Турцией…

Они внимательно посмотрели друг на друга.

Этот потомок Одиссея умеет говорить без обиняков. Он с необычайной легкостью распознает хитрости, к которым прибегают в торговле политические агенты, с величайшей осторожностью скрывающие их в своих портфелях, чтобы в подходящий момент преподнести для исключительного пользования императоров…

Однако Каподистрия не стал колебаться:

– Ваше Величество, после побед Наполеона в Луцен-Бауцене наши интересы на Востоке пребывают в плачевном состоянии. Вспомните об ужасных условиях Бухарестского соглашения, которые показались столь щедрыми более изнеженным народам…

– Любезный граф! – с выражением благодарности сказал царь. – Я только зря утомляю вас столь незрелыми вопросами. Знаете, всему свой черед… – И чуть понизив тон, добавил: – Не забывайте: мы – в Вене…

Пряди огненно-русых волос императора, непокорно вздымавшиеся вверх, образуя пирамиду над его упитанным и полным оптимизма лицом, придавали ему вид почти неотразимого добряка…

Иоанн воспользовался случаем и прочел меморандум митрополита Игнатия. Император выслушал внимательно и сочувственно, потому что послания священника из Молдово-Влахии вызывали сочувствие. Кроме того, они отличались определенной политической прозорливостью, которой его, естественно, не обучали в богословских школах. Он мыслил, как кардинал, но изъяснялся сладостным и жалобным тоном православного. Почему недооценивают значимость крепостей на азиатском побережье Черного моря, которых столь упорно требуют турки? К каким только безвыходным ситуациям не привел этот Бухарестский договор! Может быть, счастливая судьба христиан Востока и есть царь всея Руси?

Все это показалось императору очень скромным и сдержанным. И он решил выразить свою благосклонность, дав советнику распоряжение выплачивать священнику пенсию в девальвированных рублях…

Он приподнялся в кресле, провел ладонью по своему широкому лбу и обвел неопределенным взглядом зал, в котором слышал самые крамольные тайны. Близился вечер. Шенбрунн погружался в золотой сумрак.

Голос его прозвучал спокойно:

– Мне хотелось бы найти какой-нибудь способ, дорогой мой, сделать так, чтобы христиане Востока поверили в мои чувства… Но этот способ не должен вызывать у третьих держав желания вмешиваться в наши отношения с Турцией, что и вас беспокоит… К сожалению, здесь, в Вене, ни один из этих вопросов не может подлежать обсуждению…

Иоанн не сдержался:

– Давайте решим вопрос об Ионических островах, Ваше Величество. Таким образом, Россия помогла бы будущему Греции.

Наступила краткая пауза, во время которой каждый рассчитывал, что собеседник уступит.

– Признаю, – с чувством облегчения сказал Иоанн, – что теперь они находятся в руках Англии и что она ни в коем случае не отступит… О, прошу прощения, Ваше Величество: Англия с удовольствием согласилась бы оставить после себя австрийский гарнизон… Конечно же, – и, надеюсь, Ваше Величество в это верит, – будущее целого народа не может зависеть от такого рода любезностей…

Однако император Александр, к огромному своему сожалению, высказался решительно:

– Это невозможно. Принимать ответственность за положение в Ионическом море было бы неблагоразумным поступком. Это привело бы к усилению соперничества и при том в столь критический момент нашей дипломатической миссии. А затем: что произошло, то произошло… Разве не было бы более разумно, если бы сами ваши уполномоченные добились более благоприятных условий? Англия чувствует себя польщенной, когда с ней говорят на том единственном языке, которым сама она пренебрегает в своих университетах, – на языке искренности. Что же касается других народов, то Бог милосерд…

Тогда Иоанн попросил позволения изложить свое благотворительное предложение. Англия основала в Афинах какое-то общество содействия сохранности древних памятников. Греки тоже могли создать некое общество для спасения Новой Греции, для ее усиления… Подобные настроения существуют и уже проявляются всюду. Даже здесь, в Вене, начали действовать – собирают пожертвования на издание классических авторов, на стипендии для молодых людей, жаждущих знания…

Их беседы всегда получали благоприятное завершение. Оба они были настроены оптимистически. Император, не задумываясь, дал согласие. Пусть составят каталог вкладчиков и запишут туда его самого вместе с императрицей, указав при этом сумму в 300 голландских дукатов.

Дорого, очень дорого стоила ему сегодня беседа. Воистину, необычайный народ эти греки! Им присуще удивительное искусство просить, ни к чему самих себя не обязывая. Ну, не восхитительны ли митрополиты, дающие указания царю всея Руси?

Нужно было повидаться с Разумовским. В это время его, конечно же, можно было увидеть за чаем в «Императорской гостинице». Это был официальный представитель царя на Конгрессе, а также самый независимый подданный империи, потому что в активе у него были чудесная отставка с 1806 года и подозрения относительно здоровья. Ах, да… При этом еще забывают его очаровательное безобразие и манию носить в середине октября две толстые шерстяные нательные рубашки. Однако это был человек с моральными устоями. Он мог выразить отказ легким движением своей обезьяньей челюсти и при этом оправдать даже самый абсурдный отказ совершенно неопровержимыми софизмами. Разве не так отказывал он Екатерине Великой и императору Павлу, который никогда не простил ему? Не важно! Только император Александр умел ценить намерение выше поступка. Он ведь не был утилитаристом, прежде всего. Скорее он был философом…

Разумовский был в шелковом халате вишневого цвета. Глаза его слезились от чрезмерного употребления табака. Они сразу же нашли взаимопонимание. Дипломат, подавший в отставку, которого император, тем не менее, считал незаменимым из-за его таланта, не мог жить, движимый страстями и мелочностью.

Иоанн воззвал к чувствам великосветского аристократа: предостеречь императора от стремления к территориальным аннексиям и помочь в деле уже упорядочивания Польши, с которой – бедняжка! – в течение последних лет каждый поступал, как только вздумается. Ситуация была еще благоприятная, поскольку император колебался между самыми разными проектами, не остановившись окончательно ни на одном. Нужно быть внимательными! Пруссия может стать надежной стеной. Время еще есть. Князь Меттерних теперь у себя дома и может действовать замечательным образом. Несомненно. Эта обходительность, эти радушные приемы способны замутить воду…

Они выразительно переглянулись. Затем официальный представитель сделал непринужденное движение, словно указывая на соседние покои.

– Недалеко отсюда, граф, почти по соседству живет барон Вессенберг. Этот второй уполномоченный Австрии слегка раздосадован. Он не согласен со своим канцлером – австрийские дипломаты никогда не согласны с вышестоящими – но действует из чистого честолюбия. Он считает, что вскоре мы останемся в одиночестве…

– Судьба России, князь, как я полагаю, это ее земля. Россия всегда оставалась в одиночестве, потому что никто за много веков так и не узнал тайн этой страны, открытой для всех ветров…

Иоанн сделал совсем краткую паузу и внушительно добавил:

– Но в нашем одиночестве нам будет сопутствовать Пруссия. Я на это надеюсь. Нужно только отступить, не прекращая настаивать. Я полагаю…

– А вы не боитесь полной изоляции, граф? – прервал его Разумовский.

Они разговаривали, стоя.

– Нет!

– Вессенберг находится в оппозиции к Меттерниху, но это единственный австриец, которого Пруссия считает своим другом и уважает его, потому что он искренне трудился в ее посольствах.

Последовало краткое молчание. Князь не утерпел:

– Мне говорили, Иван Антонович, что Гартенберг смеется от всего сердца и состоит в родстве с некоей княгиней, гречанкой по крови…

Иоанн не стал уклоняться:

– Вам сказали совершенную правду, князь.

– Вы верите в Пруссию, граф?

– Я верю в ее интересы…

– В таком случае я стану самым пламенным вашим сторонником, если только вы прольете немного света на вашу веру…

Ему хотелось скрыть собственный взгляд, не упуская в то же время из виду взгляда собеседника:

– Этот смех решит долю Пруссии… Только прошу вас, опекайте построже Карла Несельроде. И мы оба не замедлим поблагодарить вас за это… Он слегка избалован и находит весьма аппетитной Центральную Европу…

Они снова переглянулись. А затем пожали друг другу руки.

Крепкий чай без сахара помогает прийти в себя от самых разных сюрпризов. Он был так прав, конечно же, так прав, предпочитая всегда сильного, Андрей Кириллович Разумовский.

В полумраке кареты, которая везла его на Греческую улицу, он продолжал думать об императоре, острожном и щедром, но попавшем в западню очарования темпераментного лорда Кэслри. План выглядел все проще. Разумовский не станет чинить препятствий, возможно, потому, что никакого собственного плана он еще не выработал. Несельроде предстанет перед императором без прикрытия. А убедившись в возможности существования опасности, Его Величество будет вести себя более скромно и сдержанно. Однако нужно, чтобы он подвергся опасности. Опасность должна явиться императору во всей своей грозной реальности!

Бледное лицо склонилось к худощавой руке, державшейся за кожаный ремень. Он настораживается. Мысль его пытается выделить среди хаоса отдельные события, поймать их в свои сети. Он пытается крепко-накрепко удержать их, вытащить. Он похож на демона. О, сколько борьбы требуется для этого! Как выскальзывает из рук, как вырывается сеть! Она превращается в благую богиню, в волшебницу. Пусть она не выполнит всех его желаний! Но пусть оставить для него что-нибудь на невероятном пространстве сомнения и устремленности, нечто, дающее радость, но не доводящее до предела, у которого пребывает смерть…

В домике Стефаноса Коммитаса на Греческой улице все встретили его с волнением и гордостью…

Угощение было скромным. Собственно говоря, так он и привык ужинать: мелкая рыбешка, легкое вино и много фруктов. Самые старые из венских соотечественников сидели вокруг и спокойно вели разговор о судьбах народов и правах ромейства. Все внимательно слушали, ожидая услышать из уст его хотя бы несколько фраз – пусть и темных, пусть только намеков, пленительная аллегория которых укажет на некое благоволение царя, на его участие их униженной доле…

Рядом с ним сидел Коммитас, истинный аристократ, который в последнее время отдал столько сил переводу классических авторов. Теперь он ожидал, когда его брат закроет скобяную лавку, чтобы вместе отправиться в Бухарест преподавать в тамошней Академии. Время от времени он бросал скупые фразы и медленно ел, но все его внимание было сосредоточено на лицах соотечественников, а на его собственном упитанном лице сияла теплая улыбка. Напротив него почесывал, время от времени свои густые брови Анфимос Газис[12]. Внушительный и недоступный, в рясе, духовный пастырь греческой общины находил рыбу превосходной, бросая при этом время от времени ласковое «нет» дьячку Иоакиму, сидевшему рядом, словно некое дополнение. В тот вечер особенно оживленным и оптимистически настроенным был Александридис, известный своим уходом от мирской жизни, а в последнее время особой страстью к духовным подвизаниям. Он что-то шептал Димитракису Дарварису[13], помогая ему, поскольку тот был ужасно близорук. Его недавно прибывший брат Петр, крепкого телосложения и высокого роста, с некоторой стыдливостью, связанной с почтенным возрастом, после всех превратностей судьбы вкушал гостеприимство греческого дома. Но самое активное участие в беседе принимал то и дело беспокойно жестикулировавший Даниил Филиппидис. Офранцуженный волиот[14] с изящно подрезанными усиками, неистовый поклонник народного языка, он весь так и вскидывался, когда нужно было что-то защищать или же протестовать против Кораиса[15]. Именно он и поставил взволнованное общество перед дилеммой.

О, не зря лукавый надоумил поднять бокал за жизнь и здравие самого могущественного из всех, царя, и за его министра! Все встали со своих мест. Димитракису Дарварису безжалостно наступили на ногу, а он попросил найти его табакерку.

– Аминь! – благословил Газис и продолжил: – Родина наша всегда будет благодарна им за то, что они делают ради нее…

– И за то, что они думают о ней… – добавил Филиппидис, внимательно смотря на министра.

Иоанн ответил лаконично, спросил о благосостоянии общины, а обо всем остальном предпочел умолчать с самой любезной улыбкой. Но это было невозможно. Умолчать обо всем было бы уже слишком! Было ясно, что капля, которая переполняет чашу, должна упасть. Димитракис Дарварис наклонился к Александридису и тихо спросил, о чем идет речь. А тот, не придав должного значения происходящему, сказал уже громче, что министр произнесет речь.

Так вот упала капля!

Он обвел всех взглядом без какой-либо выспренности и торжественности, разминая в пальцах хлебный мякиш. В последние дни он обсуждал с царем различные вопросы, касающиеся греков. Однако наиболее подходящий случай представился сегодня, когда они читали вместе меморандум митрополита Игнатия. Конечно, Его Величество не скупится на обещания, не связывает их с какими-либо обязательствами, но, по-видимому, прежде следует провести соответствующую подготовку… Греческой молодежи нужен руководитель…

– В Афинах у нас есть школы, и, насколько мне известно, новые школы должны учредить на Пелионе. Давайте укрепим их. Победа и свобода, друзья мои, придут «изнутри». От нас самих. Нужно быть способными принять их, нужно быть достойными их, и они будут нам даны. Но для этого требуются благоразумие и трудолюбие. И прежде всего терпение…

Филиппидис снова засуетился:

– Слова эти прекрасны, ваша светлость, – стать достойными свободы. Однако нужно помочь грекам, чтобы они добились ее сами, ибо такова их судьба. Мы должны поднять их. Но чтобы поднять их, нужно находиться рядом с ними. Спуститься к ним. Приблизиться к ним как друзья и с открытым сердцем. Заговорить с ними на их языке…

Газис чуть поправил на груди распятие и выразительно посмотрел на своего непримиримого друга и земляка.

– На языке «Астрономии» Лаланда[16], Даниил? – с незлобивой иронией спросил он, посмотрев вокруг.

Дьячок замер. Остальные, увидав добродушную усмешку на губах Иоанна, сочли спор неуместным.

Тем не менее, пылкий математик не утерпел:

– Нет, любезный Анфимос, на языке «Грамматики простого греческого языка» Дарвариса. Тебе это не по вкусу? Да, я это понимаю. Тебе нравится «Ксенократа и Галена “О корме водоживущих”»…[17]

Александридис попытался было примирить противников, но Иоанн опередил его, поставив все на свое место одной улыбкой, которая сдерживала возражения и вызывала только симпатию:

– Это – дела вашей внутренней политики. Все это – «ваши дела».

Он немного помолчал и продолжил:

– Его Величество соблаговолил принять мое предложение – усилить общество «Друзей Муз» «Общество любителей Муз» было основано в Афинах в 1813 году с целью «увидеть возвращение наук в Ликей и древнюю Академию». А. Газис стал членом «Общества» 14 октября 1814 года., чтобы помочь пылким юношам, которые жаждут знаний, а также школам в Афинах и на Пелионе. Короче говоря, обеспечить будущее Греции…

Тогда Александридис прочел последнее письмо Мармаротуриса из Афин. В нем говорилось, что их Общество испытывает сильное противодействие со стороны турецких властей, а также Английской Археологической Школы, которая подозревает его в приверженности России… Однако, несмотря на это, в Общество вступило два влиятельных члена – Иоанн Татликарос и Георгий Софианос, люди с достатком и известные патриоты. Зосимады прислали еще сто экземпляров «Басен Эзопа» Кораиса.

Все обеспокоено, посмотрели на Филиппидиса: зная о его неприязни к трудам Кораиса, опасались, как бы он не вспылил и не повел себя опрометчиво. Но тот решил не вступать в полемику по столь ничтожным вопросам. Тогда Анфимос сообщил, что общины его родных мест, Волос и Мелии, собрали достаточно средств для покупки «Грамматики простого греческого языка» Дарвариса, а Филиппидис сообщил, что агентство Рафтаниса располагает пятьюстами экземпляров в упаковке и готовых к отправке в качестве дара господина Петра Дарвариса, брата Димитракиса, который только что возвратился из Финляндии и в тот вечер должен был принести присягу «Любителям Муз». Петр был высоким и немногословным мужчиной, с черными, как смоль, и очень густыми для его пятидесяти лет волосами, с великолепными зубами и небольшими голубоватыми глазами, в которых угасала всякая страсть. Он сделал легкое движение рукой и удержал в ней руку своего брата.

Воцарилось молчание, и Иоанн сообщил, что Его Императорское Величество соблаговолил записаться в каталог в качестве первого вкладчика, внеся двести голландских дукатов, а императрица внесла сто. Есть надежда, что от поддержки не откажутся и все прочие находящиеся здесь его высокопоставленные друзья. Да и как тут отказаться? Разве можно сомневаться, что все высокопоставленные участники Конгресса пожертвуют чем угодно, чтобы игнорировать Восток. Они готовы поверить чему угодно, даже самому диковинному о Востоке, готовы даже платить, лишь бы на повестку дня не выносились вопросы, не связанные с европейскими делами, вопросы, которые, в конце концов, совершенно «не созрели для какого-либо решения». Они вспоминали о Востоке с такой нежностью! Здесь не было нужды, ни в каких меморандумах. Разве мог князь Меттерних забыть о Ликее, древней Академии и о золотых сандалиях Горгия, который первым проклял «Слово», провозгласив его властелином человека?

Все поднялись и поблагодарили Его Императорское Величество. Какие еще доводы нужны, чтобы убедить их? Они решили установить контакт с эфорами в Мелиях и Афинах для внесения вкладов.

Анфимос Газис поднялся вместе с дьячком. Все последовали его примеру. Он положил Евангелие в золотом переплете перед Петром Дарварисом и медленно и торжественно поднял крест, чтобы привести его к присяге. «Да удостоится он узреть возвращение духовности в ее естественную колыбель – в Академию и Ликей!» Иоанн первым пожал ему руку. Жена Коммитаса разлила гостям розовый ликер из Алмироса, и все почувствовали необычайную теплоту и добродушие друг к другу… Его спросили о Николопулосе, но Иоанн ответил, что не виделся с ним уже несколько дней. А с кем он успел повидаться в последнее время?.. Василиу снова спешно уехал в Мюнхен, где его приемный отец неожиданное перенес нервное потрясение из-за пожара на соседней фабрике.

Ночь пришла туманная. Он попросил позволения удалиться и информировать его через Василиу, которого оставил своим представителем по всем насущным для них вопросам. Когда Иоанн уже подходил к двери и все с почтением столпились вокруг, он вдруг остановился, посмотрел на всех, причем на Филиппидиса и Газиса как-то особенно пристально, и тихо сказал:

– Нам необходимы трудолюбие и терпение, но прежде всего – единодушие, друзья мои…

Иоанн не пожелал сесть в карету и пошел по Туркенштрассе, сам того не подозревая, к набережной Стефании. Небо было туманным. Легкий ветерок шелестел в листве, освежая его лицо и смягчая мысли.

Было уже больше десяти.

Разумовский не мог лицемерить, потому что в жизни его не было больше идеалов. Даже желаний у него не было. Он продолжал жить, полагаясь на богатый опыт, устав от третьей жены и от тяжести орденов. Впрочем, его пристрастие к спиритуализму, его патологическая увлеченность леканомантией выдавали человека, глубоко верующего в метемпсихоз, простого, как пташка небесная, и безобидного с его метемпсихозным кредо…

Когда Иоанн шел среди легкого движения улицы, освеженный вечерним ветерком, долетавшим с Дуная, ему казалось, что все существует только для того, чтобы испытывать его, чтобы вести его к желаемому равновесию, путь к которому представлялся еще очень далеким. Он ощущал самого себя свободным, самоопределяющимся, охваченным желаниями, не достигнувшими еще своей цели – свободы до одиночества. Однако это одиночество было сотворено аскетизмом и горькими раздумьями. И, тем не менее, он был полон сил, как ребенок, а душа его была полна света. Но он жил в полном одиночестве. Ему хотелось вознестись мыслью настолько, чтобы восхищаться и объяснять то, что есть прекрасного в природе и душе человеческой, но также и язвить, потому что это столь преходяще…

Может быть, личность его ковалась благодаря внутренней дисциплине и сопротивлению соблазнительному видению жизни? Был ли он свободен? Был ли он волен над самим собой? Но разве кому-то удалось распределить мгновение, дав ему столь мудрый порядок, чтобы тратить только половину его, сохраняя другую половину напоследок?

Тяжело и торжественно в этот безлюдный час прокатилась карета князя Меттерниха. Он очень хорошо знал ее по первой паре венгерских лошадей с белыми пятнами на ушах. Карета была большая, длинная, с многогранными зелеными фонарями, несколько старомодная. У этой кареты была своя история: когда-то князь Кауниц, отец Элеоноры, садился в нее и часами напролет ездил холодными декабрьскими ночами, отыскивая способного начальника для австрийской полиции…

Он стоял в полумраке и наблюдал за каретой, которая покачивалась под тяжестью повелителя Вены, направлявшегося к мосту Терезии на вечернюю прогулку. Там, среди аллей, он давал свободу мыслям и душе. Но непременно во мраке, чтобы чужие глаза не смогли увидеть их образа и глубины. Непременно во мраке…

Внезапно, взгляд его, блуждавший в неясном сумраке дороги, заметил блеснувшую, словно молния, гладкую собачью шерсть. Собака промчалась среди лошадей, путаясь у них под ногами, словно пытаясь отделить землю от камня, один шаг от другого, заглатывая пастью весь свет и все тени на дороге, чтобы помешать гордому бегу лошадей. А те задержались на миг, сбившись с линии своего бега, растерянно посмотрели вперед на своего коварного врага, посмотрели по сторонам, испуганно вскинулись на дыбы, но затем опять обрели соразмеренный ритм. Карета на мгновение утратила свой важный вид, словно увлекаемая сильной волной. Князь высунул голову наружу, пытаясь сохранить свое драгоценное спокойствие. И вот карета снова обрела уверенность и снова продолжила свой путь, а повелитель Вены не успел даже найти объяснения этому варварскому нападению…

Совершенно бледный, Иоанн подошел к собаке и попросил полицейского отнести ее на край дороги и вызвать карету.

Они посмотрели друг на друга в полумраке.

– Для собаки?

Быстрая черная собака. И откуда только она выскочила в такой час?

Не мог бы он вызвать карету?

– И откуда только она выскочила?..

Лежа у корней липы, собака тихо поскуливала, уже не протестуя, а только тихо жалуясь… Она нисколько не удивилась тому, что случилось, поскольку это должно было случиться… Это была черная левретка с пятнистыми ушами, с глазами оливкового цвета, в которых светились инстинкт и страдание. Видно было, что она привыкла к ласке нежных рук, что она, возможно, скрашивала одиночество, которое тщетно пытались смягчить человеческие слова. Собака подняла изувеченную лапу, уткнулась мордой себе в бедра и выла, выла, как можно тише…

Иоанн велел кучеру очень осторожно уложить собаку в карету и сел рядом. Они двинулись. Он тихо, как-то стыдливо протянул руку и стал гладить блестящую шерсть, через которую передавалась его телу дрожь, охватившая все тело животного. Это тоже была душа, совсем недавно претерпевшая страшные мучения. С чего начался и чем кончится этот день? Он думал о доле бездушного создания, о доле животного… Где начинается жертвенность, создающая героя?

В гостинице он велел бережно ухаживать за раненным животным, а сам отправился в свою комнату. Он чувствовал страшную усталость. Безразличие ко всему. Ко всему ли, Роксана?

Даже сон его был таким мучительным…

– Вас немедленно проведут. Его Светлость, отдал распоряжение.

Болезненного вида семинарист с удивительными зелено-голубыми, уже утомленными глазами провел его по серым, утопающим в коврах коридорам, погруженным в тишину, которая поглощала смех и радость непосредственности, чтобы казаться торжественной и мучительной. Тем не менее, комната была великолепным убежищем. Чувствовался утонченный, изощренный вкус человека, который здесь, внутри жил только для себя, думал только о себе, почитал только собственную судьбу…

В глубине необычайно длинного зала, в полумраке, укутывавшем все подробности, лежал на диване, покрытом коричневым армянским ковром все еще угрюмый Клемент-Лотарь, князь Меттерних. В руках у него была книга в золотом переплете. На открытый лоб ниспадало несколько седых, кудрявых локонов. Как необъятен этот розовый лоб, когда его морщат изогнутые темные брови, поднимающиеся с нервным изяществом и оканчивающиеся над парой совершенно чистых голубых глаз, постоянно готовых извергнуть яд. Свежая детская кожа. Оттопыренные, благорасположенные уши. Верхняя губа кажется выступившей розовой каплей, которая загустела, став плотью. Всюду на этом лице разлита женственность, созданная, чтобы мудрствовать о всевозможных блестящих истинах, вынюхивать все и презирать…

При виде гостя Меттерних поднялся. Все существо его сияло улыбкой. Дуги его бровей выпрямились. Выпрямились, став двумя черными прямыми, как бы исполненными честности линиями. Он протянул маленькую, почти хрупкую руку, которая, тем не менее, держала цепко, словно обещая невозможное:

– О, дорогой мой Каподистрия… Наконец-то, вы, русские… Ах, простите, я хотел сказать, вы, греки, появляетесь всегда в самый подходящий момент. Вам нет дела ни до чего, кроме внешнего вида. Он-то вас и очаровывает. Глубина вас совершенно не волнует. Может быть, потому что вы не испытали горя? Вы явились в ту самую минуту, когда я читал вашего Гомера.

Он радушно предложил гостю место рядом:

– Знаете, каждый из нас в тяжкие минуты прибегает к различным уловкам, чтобы собраться с силами. Мой дорогой друг Талейран в мрачные часы предается сну, я же напротив – устремляюсь к учению. Сегодня я читал ту превосходную рапсодию, в которой ваш Гомер описывает прощание Гектора с Андромахой. Как жаль, что, пребывая среди людей, мы отрекаемся от своей Андромахи, которую одни называют женщиной, другие – совестью, третьи – логикой… Что же это значит?.. Полагаю, что вы презрели глубину, будучи уверены, что она отражается на поверхности. Кто из вас сказал: «Каков образ, такова и душа»? Так и под Илионом: очарованные великолепием Троянского коня, вы совершенно презрели его конструкцию…

В углу, на консоли красовалась сохраненная в чучеле аристократичность павлина. Птица насмешливо поглядывала на людей, столь снисходительно беседовавших о делах богов – о событиях, произошедших по воле судьбы.

Князь Меттерних вяло протянул руку и поиграл золотой пряжкой, поддерживавшей его шелковый чулок. И тогда усмешка, исходившая из его глаз цвета гиацинта, разлилась по всей комнате, взволновав царившую в ней атмосферу спокойствия. Все вокруг было бедно своей сущностью, а мысли бедны смыслом, все устремлялось в ритме похорон к сфере суетного… О, как невыносима эта усмешка, вызывающая гнев богов!

Он вдруг выпрямился с необыкновенным изяществом и взял Иоанна за руку.

– Все мы здесь находимся под стенами нового Илиона, любезный граф. Каждый из нас преподносит Троянского коня в дар Палладе, которая настолько мудра, что даже не соизволит выбирать…

Князь поиграл золотым медальоном на груди.

– Вы никогда не задавались вопросом, любезный граф, что прячет каждый из нас в утробе Троянского коня? Единственные персоны, которые никогда не зададут столь абсурдного вопроса, – это наши императоры. Они столь просты и доверчивы, наши высокие господа… Вы пишете на брюхе вашего Троянского коня «Христианская вера», пруссаки – «Равновесие», этот непослушный ребенок, маркиз Лондондери – «Безопасность», княжества – «Покровительство». А мы… О, мы, любезный граф, оказывающие вам гостеприимство, желаем показаться самыми бескорыстными, и потому предпочли наиболее человеческое требование: «Справедливость»! Только представитель Франции не согласился поднести дар богине. Он счел унизительным соблазнять женщину всеми этими махинациями. Он взял всего понемногу от каждого из нас и создал «Общий Комитет». Обратите на него внимание! Это Лаокоон. Пошли двух змей, чтобы закрыть ему рот, потому что…

Этот унижающий богов смех невыносим…

Он встрепенулся всем телом. Капли холодного пота выступили у него на лбу. Он почувствовал все свое тело легким, пустым, бессильным. Он вскочил с кровати и бросился к окну, выходившему во двор еврея-маклера. Голуби в клетках ворковали свою простую мелодию. Он в отчаянии шагал по комнате. В какое-то мгновение возникла мысль сесть за стол и работать, но было уже больше трех. Он остановился у стола, зажав голову в ладонях и погрузившись снова в горестные грезы. Как ужасен был смех, оскорблявший богов!

Он непроизвольно взял перо и записал в дневнике:

«Нужно убедить императора в существовании опасности. Стань сильным и ты будешь мучить судьбу, которая унижает тебя. В каждом человеке судьба человечества борется с его личной судьбой. Не надейся больше на свободу безымянного счастливца. Ты одинок, и поэтому свободен!»

Внезапно налетевший сильный порыв ветра яростно ударил в окно. Он бросился к окну, чтобы спасти стекла. Пошел мелкий, тактичный венский дождь… Вскоре он покрыл весь город своим шумом – заглушил голоса, смутил покой голубей и излил на людей пот и слезы…

Роксана! Роксана! Две змеи для Лаокоона!