Покинув Шенбрунн, который напоминал затаившегося в полумраке мегатерия, он, расслабившись, шел по узким улочкам.

Кто сказал, что мрак побежден светом?

Он остановился на углу улицы, ведущей в Грабен. Часы собора Святого Стефана показывали семь. С центральных улиц доносился затихающий гул толпы. При виде большой апсиды собора душа его воспрянула, а взгляд оторвался от обворожительной пестроты улицы. Прохожие скользили рядом, словно ночные птицы, предавшись своим тайным думам. Большая улица еще была видна. Кое-где просвечивало солнце.

Все он должен был сделать сам. Свою судьбу он держал в собственных руках, а ответственность нес на собственных плечах. Напомнит ли о себе его сердце?

Сколько нежного пуха так и не стало крыльями…

Он опустил голову и пошел по тропе, ведущей прямо к Богу. Шел он медленно, почти неощутимо ступая по матерчатой полосе, опустив левую руку на грудь. Таинственная жизнь храма в алхимии света, в извивах ладана, в тишине, достигающей дальнего познания, устремляла душу его к самому краю бездны…

За стенами храма, в мире живых существ, все спало с воспоминанием об ушедшем дне и с надеждой о дне грядущем: лань чувствовала, как сердце ее заметалось в тревоге; муравей трудился изо всех сил на тропе среди камешков; в невинном взгляде овечки отразился испуг, вызванный мелькающей суетой ящерицы; чернокожая змея увидела своего брата, человека, и позавидовала черноте его взгляда. Все славило приход ночи, которая опускается медленно во всей своей силе, чтобы ослабить тревогу лани, испуг овцы и зависть змеи. Бродяга, устроившийся под арками моста, презрел тщеславие и быстрее всех достиг Тебя!

Все когда-нибудь превратится в воспоминание. В воспоминание и камень, Господи!

В каменной бездне храма собрались, чтобы сочетаться друг с другом, все безумия его воображения. Мысль его ослабевает и затухает до неуверенности. Дерзость – его грех. Чувства его ослабевают и бездыханно опускаются долу. О, как сладостно вещает на языке пророков пламенный монашек! Голос его вздрагивает, словно многосвечная люстра посреди храма, освещающая слезы Учителя. Он – сладостный и нежный прямолинейный отблеск в бездне души его:

«Quare tumultuantur gentes et nationes meditantur inare?»

– Не вспоминай о нем в заботе Твоей о страстях наших. Да не узрит взор Твой из-за облака, как мучится он в душе своей. Забудь его, потому что и он должен забыть Тебя.

«Quam exploraveris animum meum, visitaveris de nocte, probaveris me, non invenies: quod cogito, non transgreditur os meum…»

– Каждое новое устремление в высоты исполняет душу его одиночества. Он жаждет стать простым, как слово Твое, скромным, как творение Твое. Пошли кого-нибудь в жизнь его, чтобы придать ей ритм.

«Quam multi dicunt de anima mea non est? Ulla salus isti in Deo plane!»

– Доведешь ли Ты его до сумрачной тяготы страдания? Того безгласного, который никогда не исповедуется, потому что будет подобен изумленной радости, который никогда не доверяет, потому что утратит чистоту свою? Достигнет ли он края бездны? Плодоносного молчания?

«Filii virorum quousque gloria mea ignominiae futura est? Dilecturi estis unanitatem? Procuraturi mendacium summe?»

– Что заставляет душу твою подниматься по восходящей стезе оптимизма, мчаться галопом до самого последнего поворота самолюбования, а затем ослабевать, падать и отчаиваться, став робкой, молчаливой и неумелой?

Среди осенней ночи он чувствует на плечах своих отягощающие его крылья архангела Гавриила. Он поднимает молящий взгляд к Тебе: «Не мучь его в жизни, не забывай о нем! Только вдали от Тебя сможет он почувствовать себя Твоим творением и приблизиться к Тебе!»

Что прошептал бы наш ближний, если бы прошли мимо него холодно, не преклонив слух к словам его? Что он заблудился, ища образ счастья?

Карета привезла его к мосту Марии Терезии. Ему хотелось побыть наедине с собой у Дуная, взглянуть в полном одиночестве на течение своей жизни. Ему хотелось почувствовать обычные радости, дарованные людям!

Во что бы то ни стало нужно убедить царя, что его воззрения относительно Герцогства Варшавского спокойствия России сами по себе не обеспечивают. Нужно согласовать все до приема у княгини Лихтенштейн. Война со всех сторон!

Сатанинское желание действовать неотступно владеет им целые часы напролет, подбирая соответствующие цели средства. Ему нравится стоять в толпе, устремив взгляд вверх по непрерывной прямой, слушать гул толпы, стон ее боли и гнева. Толпа! Куда она движется? Куда ведут ее страсти? Является ли душа наша особым состоянием ощущений или некоей независимой областью, до сих пор неисследованной? А может быть, страсти – благодатное удобрение для плодородия души? Каждое мгновение, живя и творя, мы переживаем мириады страстей.

Он медленно шел по мосту Терезии. Никогда еще старик-Дунай не катил свои воды столь тяжело. Легкий ветерок ворошил его волосы. Прохожие шли мимо, безучастные к его страстям. Сколь девственен лес жизни, а он не сделал ни шага, чтобы познать его…

Торговец цветами просит его купить хризантем. Дешево, очень дешево, потому что в этом году в садах Вены их видимо-невидимо. Внешность у него жалкая, но во взгляде горят желания, разогретые страшной нуждой, а в словах чувствуется достоинство.

Какое-то время они беседуют на парапете моста о цветах.

– Возьмите! Поставите дома в вазу…

– У меня нет дома.

Они смерили друг друга взглядом.

– До сих пор?

– До сих пор.

Краткое молчание. Взгляды обоих устремлены на атласное полотно Дуная. Смотрят ли они на одну и ту же волну?

– Найдется все-таки какая-нибудь рука, которая с радостью примет цветы…

Они общаются языком взглядов, который не признает намеков.

Торговец цветами ставит корзину на парапет и касается локтем ручки корзины. Ему стыдно, что во рту у него недостает зубов.

– Когда-то цветы продавала она. Да! Тогда моя комнатушка была полна их благоуханием и счастьем. Но затем она устала. О, вы даже не знаете, как это страшно, когда устают быстро… Вскоре уже невозможно распознать отрезков времени, которые мы определили для самообмана, – прошлого и будущего. Она уехала с каким-то шведом в Христианию. Но затем она снова устала и вернулась в венские кабаре с труппой цыган. И вот однажды вечером во время танца она свалилась на пол, обливаясь кровью. Волосы у нее были, как хризантемы. Стефания… Когда-то я изучал естественные науки и готовил исследование о Копернике…

Рот с недостающими зубами закрывает свой ад, обещая больше не открывать его снова.

– Зайдите завтра со своими редкими цветами в гостиницу «Маленький парижанин». Если желаете, возьмите с собой и одежду. Вы одиноки?

Рот с недостающими зубами превращается в рай.

Он поспешно отправился в карете в больницу Обер-Дунау. Распорядительница со скорбным видом сообщила, что молодая полька оставила вчера утром свое тело попечению городских властей Вены. Ему пытались сообщить, но он не оставил ни своего имени, ни адреса. В свои последние минуты, – какая странная кончина! – она стала бредить о какой-то собаке и вдруг и сама залаяла… Как странно… Но пусть господин не сомневается, что колечко осталось у нее…

Он немного постоял на улице под липой. Сгустившийся мрак таил в себе какой-то смысл, а у прохожих была какая-то цель.

Может ли из тишины возникнуть гармония?

Сегодня он уснет сам, в одиночестве, в полном одиночестве…