Слуга склонился в поклоне и объявил:

– Шарль-Морис Талейран-Перигор, князь Беневентский.

Не отвечая, он поднялся из-за небольшого письменного стола, заваленного картами и схемами, и глянул в окно. Два голубя порхали в воздухе. Он взволнованно провел рукой по волосам. Слуга ждал, стоя посреди комнаты. Он внимательно посмотрел на слугу и сказал медленно и отрывисто:

– Проводи его библиотеку.

Двое мужчин встретились в небольшой комнате, самой уединенной во всей квартире, в атмосфере настороженности. Бывший епископ бросил беглый взгляд вокруг и сделал легкий поклон изящному царскому фавориту, затем смерил его совершенно холодным взглядом голубых глаз:

– Я счастлив, познакомиться с человеком Востока…

Они подали друг другу руки.

– Благодарю, князь. Но, поверьте, я – человек Запада в гораздо большей степени, чем вы полагаете…

Они обменялись упорными взглядами.

– В таком случае… это еще одна причина без труда найти взаимопонимание… – сказал Талейран и уселся в кресло, которое предложил Каподистрия.

– Если для этого нужно только доброе доверие, тогда вы убедитесь, насколько это легко…

Епископ самодовольно усмехнулся, словно готовясь к перестрелке. Иоанн предложил вирджинию. И окутанный легким облачком табачного дыма перебежчик-католик начал говорить в изящном эпиграмматическом стиле, со всей искренностью, которую, естественно, позволял его темперамент. Это был единственный момент, когда он решил сыграть с открытыми картами, поскольку понимал, что от этой миссии зависела его судьба под второй звездой Людовиков. Пронзительный взгляд светлых глаз блестел, словно шелк, облегавший его дряблое тело. Почти женская нервозность прослеживалась в движениях его правой руки, которой он жестикулировал, желая заполнить паузы, остававшиеся между его словами:

– Моими устами, ваша светлость, мой король обращается к вам со страстным воззванием о Франции. О Франции, которая явилась вам столь ненасытной и безжалостной…

– Мы очень многим обязаны Франции, граф. Когда-то Франция подарила нам одеяния, чтобы облачить в них пылкую душу России…

– Насколько возможно облачить такую душу, какой обладает родина царя…

– Наша родина, ваша светлость…

– Ах, да! Ах, да… любезный…

В течение последовавшей кратчайшей паузы каждый из собеседников изучал своего противника.

– Нашему сердцу Франция в равной степени дорога, стоит ли во главе ее Бонапарт или Бурбон…

Епископ задвигался в кресле и решился:

– В таком случае… снимите с нее намордник, который пытаются надеть на нее три ваши союзника. Дерзните!

Иоанн сложил руки, соединив пальцы вместе:

– Будьте со мной более откровенны, ваша светлость…

Добродетельный католик помолчал некоторое время, словно взвешивая свои слова, и наконец сказал:

– Вы – победители, но не бросайте меч на весы правосудия. Мы встретились здесь ради лучшего обустройства Европы, но боюсь – поверьте мне, – что залы «Гостиницы Императрицы» могут превратиться в поле битвы. Вы желаете установить порядок в Европе, игнорируя Испанию, Швецию и нас! Эта симфония получится слишком незавершенной. И дирижер, который возьмется за ее исполнение, обречен на провал, граф…

– Однако Россия явилась сюда с самыми христианскими намерениями, князь. Его Императорское Величество всегда выказывал столько гуманности, что я даже не знаю, к чему она может привести его в один прекрасный день…

Талейран живо взмахнул руками:

– О, не сомневайтесь, друг мой! Она может привести его к Польше, к Великому Герцогству Варшавскому… Но что из того?.. Ведь существуют и «другие», которые являются препятствием нашим самым христианским намерениям…

Иоанн принял этот сарказм, решив играть сегодня роль пассивного собеседника, которого интересует сущность, а не словесные прикрасы. Тем не менее, требовалась огромная выдержка, чтобы противостоять этому авантюристу, служившему господам, которые были самыми яростными врагами между собой. Утешить его, чтобы он не сомневался относительно намерений своего Людовика, даже если его миссия и не завершится успехом? Разве не следовало бы в этот момент напомнить ему, что у нас есть и Луи-Филипп, который уже начал шевелиться? Бонапарт – один, но Людовики, Людовики… О, Шарль-Морис Талейран-Перигор, князь Беневентский, Людовиков много, а Бонапарт – только один!

Он ответил официальным, но спокойным тоном:

– Польша – честь России, князь. Мы желаем упорядочить тридцатимиллионную нацию. А Россия никогда не унизила ее души…

– Не стоит удивляться, дорогой граф: в наше время унижение сопровождается такой мягкостью, что порой невозможно отличить победителя от побежденного…

– Возможно… Если победитель уважает себя сам, князь…

Последовала очень краткая пауза. Хромой советник Людовика пошевелил пальцами и вздохнул:

– Помогите нам в «Генеральной Комиссии». Ведь нечестно исключить Испанию, Португалию, Швецию и нас!

Они подняли принесенные слугой стаканчики с квадро.

Талейран пожелал мира Европе.

– И Франции, и Франции… князь, – добавил Иоанн, пошел к окну и резким движением раздвинул занавески.

Мысли вихрем носились в его голове. Наконец, он опустил руку на грудь и спросил:

– Если за эту услугу мы попросим, чтобы вы вместе с мелкими германскими государствами воспротивились предложению о порядке выступлений в алфавитном порядке?..

Лицо галла прояснилось.

– Вы желаете получить председательство прежде Австрии, граф?

– Да, князь!

Талейран поднялся, желая придать значимость своему ответу, заложил руки за спину и, глядя в пол, сказал:

– Согласен. Однако мне хотелось бы узнать, не помогло ли бы вам посредничество дружественной вам Австрии в саксонско-польском вопросе?

– Мы предпочитаем сами решить наши разногласия с Пруссией. Монархи обеих наших стран, которые находятся здесь, поддерживают личный контакт и найдут решение…

Талейран пожал плечами:

– Ну, что ж. Они хотят утвердить Бурбонов, но и унизить Францию. Не кажется ли вам, дорогой граф, что они льют воду в разбитый сосуд?

Иоанн покинул свое место у окна и подошел ближе. Горькая усмешка скривила его губы:

– Франция не понесет ущерба из-за нашего соперничества…

– Франции нужен мир, чтобы залечить свои раны!

Они замолчали, чувствуя, что первый этап их схватки завершен. Теперь настал черед проявить больше активности греку. Он посмотрел французу прямо в глаза, скрывая свою глубокую неприязнь:

– Франции, князь, не следует ожидать от нас многого! Место ее – подле ее естественного союзника – Англии. Повидайтесь с лордом Кэслри, помогите ему в борьбе с нашими притязаниями, и он будет вам обязан…

Талейран попытался скрыть свою растерянность в усмешке, показав свои белоснежные, как у женщины, зубы, которые так и блестели от самолюбования:

– Вы ведете коварные речи. Как француз, а не как русский…

Иоанн положил руку на плечо циничному галлу и посмотрел ему в глаза:

– Как русский, не принимающий тактики окружающих… Ваше место – подле лорда Кэслри…

Они замолчали. Говорили ли они искренне? И французский советник, не ожидавший такого завершения, направился к двери, ошеломленный тактикой, которой никогда еще не следовал. «Франции не следует ожидать от нас многого!» Стало быть, такую вот бурю приготовил ему грек? «Франции не следует ожидать от нас многого! Повидайтесь с лордом Кэслри». Воистину, этот приемный сын России сочетал в себе самые неожиданные достоинства дипломата.

Оставшись наедине с собой, Каподистрия попытался было отдохнуть, но противоречивые мысли не давали ему покоя.

Его Фемистоклов план, несомненно, таил в себе опасность, но только так ощущал самого себя во всей своей пылкости. Какой же тактики следовало придерживаться коллеге Несельроде? Образ Роксаны неожиданно возник перед его мысленным взором. Как рассматривали на нем следы, оставленные временем, ее зеленые, полные слез глаза… Роксана, Роксана, ты – самый большой самообман! Обратиться к графу Гартенбергу? Этот тучный пруссак был блестящим, непревзойденным дипломатом. Нужно убедить его, что высокая опека над Польшей, при которой царь выступал бы в качестве ее короля, послужила бы только достоинству России. В конце концов, пусть откажутся от Герцогства Варшавского. Россия не нуждается в политике аннексий, ей достаточно высокой опеки над Польшей. Граф Эдлинг, министр Саксонии-Веймара, может оказать влияние на представителей небольших герцогств. Они познакомились в Санкт-Петербургском посольстве, а затем дружба их стала более сердечной в загородном доме Стурдзы…

Вскоре после этого, прибыв в российское посольство, он узнал, что Несельроде не было с самого утра. Он вышел и отправился по Кертнерштрассе медленным и несколько рассеянным шагом. Было более пяти часов. Он собирался уже уходить, когда Иоаким, дьячок церкви Святого Георгия, почтительно остановился перед ним и пожал ему руку. Этот стройный, как кипарис, дьячок с блестящими усталыми глазами был гордостью греческой общины.

– Мы получили новый номер «Гермеса»[8], ваше сиятельство, – тихим голосом сказал он.

– Я тоже ожидаю его…

– Нам хотелось бы пригласить вас к Коммитасу[9]. Придут Филиппидис[10], Александридис[11] и другие.

Каподистрия кивнул ему с улыбкой и решительно направился в сторону Шенбрунна. Возле университета он остановился, подумав, что время для аудиенций не было подходящим. Попробовать? Царь всегда готов принять его.

Во дворце ему сообщили, что Их Величества отправились в Каленбергский лес. Это его обрадовало. Он спросил фрейлину Стурдза.

Пройдя в парк с фазанами, он встретил Роксану у Обелиска: она гуляла там с книгой в руках. В глазах ее светился какой-то полумрак. Все тело показалось ему состоящим из рук, из одних только рук! Они вошли в беседку и молча смотрели сквозь тополя на капли Прекрасного Источника. Вечерний воздух был полон водных испарений и духоты.

– Мне несколько нездоровилось, – пожаловалась Роксана.

– Может быть, на тебя плохо влияет туман?

– Нет, нет!

Она смотрела на него своими усталыми глазами. В этот вечер ей хотелось нежности. Она чувствовала одиночество. А он?

– Мне очень не хватало тебя, поэтому я и пришел. Сегодня я много раз думал о тебе, Роксана…

Стоя под тополями, они видели голубоватое небо с бесчисленными очертаниями, с бесчисленным множеством глаз. Голубям хотелось стать фазанами. Рядом с ними дрожал лениво кактус. Какая-то птичка опустилась на статую Байера у беседки и трели ее сложились в легкую мелодию. Уставшая от бродячей жизни бабочка опустила крылышки на Прекрасный Источник, который все болтал о каких-то жизнях, угасших среди крови и шелка. Цветы в оранжерее мечтали о том, что изящный эдельвейс соблаговолит взглянуть на них. Мало-помалу всюду распространилось тяжелое дыхание хризантемы, укутавшее бесконечное множество птичьих глазок и душу человеческую…

Они пребывали в молчании среди выразительной тишины беспредельного парка. Руки у нее были длинные и изящные. Особая судьба благословила их, чтобы они не могли держать сатанинский плод Евы. Однако этот плод был сокрыт на земле и затаился там. Когда-нибудь розовая рука опустится к земле и сорвет его, чтобы поднести к нашим пылающим губам. Судьба явится с земли, принесенная неведомой рукой…

Ровный, но приглушенный голос принялся объяснять ей свой план. В лицо ей он не смотрел.

В тоне его была уверенность, что она согласится с ним.

– Я воспрепятствую стараниям Несельроде о Варшаве, Познани и Западной Пруссии.

Искры ее глаз метнулись к нему:

– Какова цель этого плана?

– Спокойствие России и достоинство Франции, – ответил он, несколько высокомерно.

– К кому же ты обратился за поддержкой?

– К нашим противникам. – Он улыбнулся с легкой иронией. – К графу Гартенбергу, к министру Саксонии-Веймара, а также к Талейрану, который нанес мне визит, как я и предвидел…

Легкий ветерок запутался в листве. Сумрак источал свежесть.

– Помоги мне, Роксана…

Она опустила взгляд, не в силах противиться. В этот день она чувствовала такую душевную слабость, такую телесную тяжесть. И, тем не менее, она только упрекнула его за эмоциональную приверженность Франции.

– Франции! Это ты верно заметила. Не Людовикам! Порядок во Франции означает мир для нас. Завтра до полудня я должен повидаться с Его Величеством. Как чувствует себя императрица?

– С утра у нее была ужасная головная боль…

Голос его стал тихим и ласковым:

– Подготовь императрицу к мысли, что нужно проявить умеренность. Не следует обижать Пруссию, иначе нас ждут нескончаемые беспокойства и волнения. Так мы усилим наше сотрудничество, потому что я предвижу тайный сговор между Австрией, Англией и приглашенной на совещание Францией. В конце концов, Франция, конечно же, выиграет. Пусть выиграет! Пусть вновь воссияет под своими Людовиками князь Беневентский…

– А Его Величество?

– Царь будет вынужден уступить в столь неравной борьбе…

Он посмотрел на нее, опустив взгляд и раздумывая о последствиях.

– Несельроде сегодня совсем не выходил из дворца, – тихо сказал он, посмотрел ей прямо в глаза и сказал с каким-то необычайным порывом: – Но завтра он выйдет!

А затем он раскаялся, что позволил себе такой тон, и поднес ее руку к своим губам.

– Иоанн, – прошептала Роксана, желая подняться. – Подумай, как ты одинок…

– Ах… да! Я думаю об этом ежечасно, ежеминутно. – И, помолчав немного, он добавил: – Именно ты и должна была напомнить мне об этом… После первого опыта плыть по житейскому морю отправляются, глядя, как на компас, на собственный темперамент…

Она опустила взгляд в землю, предпочитая не отвечать.

– Надеюсь, ты будешь у Лихтенштейн?

– Да. Но Их Величества, думаю, не приедут…

– Для меня это будет очень кстати…

Она посмотрела на него с каким-то благоговением. А он оценил самого себя в ее взгляде и почувствовал необходимость остановиться где-то. Но она была такая нежная и страдающая. В этот вечер он казался таким загадочным. Они молча стояли друг подле друга. Она закинула голову назад, и пышные кудри ее волос придавали ей какое-то редчайшее благоухание женственности.

– «Фиделио» или «Седьмая», Роксана? – спросил он, положив руку ей на талию. – Позавчера я пил чай у княгини Черниной. Я уже рассказывал тебе о ней. Она проявила ко мне дружеское чувство, которое очень помогло мне… Там была Элеонора Меттерних, маркиза Венчесла, и двоюродный брат княгини, министр Гартенберг. Все поспорили, что у Лихтенштейн Бетховен будет играть «Фиделио». Все. А Элеонора даже поставила в залог свое бургундское вино… А ты что скажешь?

Она посмотрела на него с нежностью:

– «Фиделио», Иоанн…

Вода Прекрасного Источника дала ответ на этот вопрос, но никто не понимал ее языка. А небо проливало над Веной белые слезы.