В монастыре августинцев совершился молебен Господу за мир в этом мире, молитва о неизведанной душе человеческой, а затем удар колокола приветствовал его мирскую заботу и замкнулся сам в себе.

При подъеме они задержались и посмотрели на лежавшую в туманной дымке Вену. Он стоял рядом с ней, исполненный теплоты, любуясь тайком ее красотой, ради восхитительной гордости которой потрудилось столько поколений…

Он сказал, указывая на монастырь:

– Во времена Карла V с душой человеческой еще считались. Это самая надежная корона Вены, Роксана…

– Говорят, он хотел воздвигнуть здесь второй Эскориал и пригласил для этого Донато Аллио…

Он поглядел на нее, прикрыв глаза, словно защищая их от солнца, пытаясь разглядеть в ней нечто ускользающее.

– Все скрывает в себе собственную судьбу, Роксана… – сказал он как-то устало.

– Неужели ты не веришь в человеческую устремленность? – ответила она с улыбкой.

– Я верю в человеческую суетность, Роксана…

Она не ответила.

Они прошли по роще. В этот укутанный дымкой час роща стоит без движения, бездыханно. Пламенный октябрьский день медленно исходит над седым Дунаем и его кровавое дыхание затуманивает кружева Вадлингбаха и Кирлингбаха, беспокойно спешащих принести свои воды в его таинственные объятия. Облака на западе пытались скрыть сумраком солнце, рассыпавшее измельченное золото над Веной, но солнце успело прорезать их бесчисленным множеством прозрачных пурпурных лент. Благородный Клостернейнбург, увенчанный бесценной короной семи веков, – восхитительная смотровая площадка, с которой душа человеческая созерцает лукавый город, познавая его взбалмошную историю.

Они углубились в кипарисовую аллею, а затем присели на лавочке. Она была одета в оранжевое муслиновое платье очень простого покроя с широким белым кружевным воротником. Лицо ее было бледным, почти измученным, но таинственный блеск глаз придавал ему какую-то силу. На устах ее все еще пребывало то медоточивое ощущение свежести, которое придает смысл даже самым простым словам. Но когда она, подняв голову с неосознанным выражением своего превосходства, завела разговор о здоровье белокурой императрицы Елизаветы, он сумел найти время, чтобы обмануть ее взгляд и привести свои чувства в порядок. Он сидел, сплетя пальцы рук на согнутом колене. Заметила ли она его растерянность?

– Она все отдаляется от ощущения сегодняшнего дня, – сказала Роксана о царице. – Представь себе, она прибыла в Вену, чтобы посетить библиотеку здешнего монастыря. Позавчера мы тоже были здесь. Монахи переполошились, но она попросила их оставить ее наедине с книгами с открытым настежь западным окном, обращенным к кипарисам небольшого кладбища… При возвращении императрица жаловалась, что никто из этих священнослужителей не сумел разглядеть за суетной царской порфирой женщину со слабым телом… Всем залам Шенбрунна она предпочитает парк с фазанами. Ах, Иоанн, я боюсь, что в один прекрасный день она окажется в полном одиночестве…

Говорила она медленно, выговаривая слова как-то гортанно и избегая смотреть ему в глаза. В какое-то мгновение он придвинулся ближе и мягко положил руку ей на плечо. Взгляд его блуждал по углублениям ее волос, по челу, пока не остановился между бровями. Сколь тщетным становилось рядом с ней всякое честолюбие!

– Когда-то твоя мать сказала мне, что никогда не нужно думать больше, чем следует, о приятных событиях, которые предвидят наше воображение и сердце…

Совсем незаметным движением она выказала удивление:

– Почему же?

– Потому что такие мечты редко осуществляются или, пожалуй, преобразуются в мимолетные желания…

Он взял ее ладони в свои, лаская ее длинные, изящные пальцы. Она подняла глаза и посмотрела на него исполненная женственности:

– Мне кажется, что в те часы, когда я думаю о тебе, ты не принадлежишь никому…

– Никому?

– Никому! Даже нашей дружбе, даже царю! Ты всецело поглощен сам собой.

Она сделала некоторое усилие и добавила:

– Тогда, Иоанн, я чувствую ужасное одиночество…

Она опустила голову ему на грудь.

– Эти узы ты сделала еще более крепкими, Роксана…

– Еще более крепкими?

– Да… Чтобы испытать мою выдержку…

На ее лице появилась очень детская улыбка. Она смотрела на него взглядом неопределенным и мутным. Вдруг лицо ее оказалась в его ладонях.

– Роксана!..

Они боялись вспугнуть бога, который явился вдруг, чтобы пребывать внутри них. Их крылья соединились. На ней не было кринолина, на руках у него не было перчаток. А Вена? Куда вдруг скользнула Вена? Полное спокойствие царило в лесу. Ни шороха, ни звука. Только они и бог!

Он наклонился и сказал тепло и приглушенно:

– Если бы я мог поступать так, как велит порыв моей души, тогда, поверь мне, я должен бы встать на сторону Франции. На сторону Франции! – повторил он с чувством, сломав оказавшуюся под рукой сухую ветку. – Франция – несчастная любовница, принадлежащая сильному мужчине. Она его любит, но не виновата в том. А мужчина, чувствуя в душе, что чувствуют рядом, становится сильнее, становится очень сильным, Роксана…

Она смотрела на него, улыбаясь неопределенно, почти иронически. А затем заметила полушутливым тоном:

– Граф Иван Антонович, почетный гражданин Женевы, Во и Лозанны, Швейцария сделала вас опасным демократом…

Он же снова бездумно взял ее лицо в свои ладони и сказал с еще большим жаром:

– О, эта толпа, на которую я смотрю из Пратера или Глориет, которую мы обманываем хлебом и зрелищами! Сколько сострадания и в то же время отвращения испытываю я к ней! В Швейцарии я открыл кое-что в себе самом. Из-за Лебцельтерна и его аристократов виски мои стали седыми…

Она с гордостью прильнула к его груди, в которой бурлило столько жизни. Что-то совсем мимолетное и воздушное промелькнуло у нее перед глазами и тут же исчезло, словно химера. И видя этот взгляд, сиявший страстью к идеальному, она почувствовала, что может стать счастливой…

Сумерки опускались, и сверчки снова принялись за свое.

Они решили пройтись. На одной из возвышенностей они остановились, очарованные видом города, закрывавшего свои врата для полуночной жизни. Ветер раздувал складки тонкого платья. На душе было слишком легко и просторно, чтобы не чувствовать властелина, которого мы называем «чувство».

Он рассматривал все и в то же время ничего.

– Когда я нахожусь в этом городе, то чувствую более трагически прикосновение времени, которое проходит мимо людей и их действий…

Кровь слегка прильнула к ее лицу:

– Среди столь оживленного движения люди не могут обращать внимания на следы, которые оставляет на нас время… А когда их замечают…

– Тогда они принимаются за писание мемуаров, Роксана… – сказал он и тихо засмеялся, стараясь не смотреть ей в глаза.

Смех его прозвучал наигранно.

Ветер усилился, и, защищая волосы от его порывов, она положила руки на шарф.

– Женщина находит забвение в юности своих детей… – сказала она почти шепотом. – Но в чем найти забвение мужчине?

– В своих делах, в своих делах, Роксана, – ответил он, сделав над собой усилие, и прижал ее к груди.

Они молча стояли, прильнув, друг к другу, на вершине этой бесценной короны, которой было присуще сиять и в глубине души человеческой. А когда Иоанн подал ей руку перед спуском вниз, он вдруг резко остановился и посмотрел на нее пылающим взором.

– В эти дни мне нанесет визит князь Беневентский.

– Откуда ты знаешь? – спросила она испуганно.

– Вчера он пожелал увидеться с Несельроде.

– Что ему нужно?

– От меня он будет просить помощи для своих Людовиков.

Он помолчал немного и добавил: – Он собрался служить еще одному Людовику – третьему…

– Третьему? – удивилась она. – Иной раз ты выражаешься столь неопределенно, что я с трудом улавливаю смысл. Кому же?

– Луи-Филиппу…

Она испуганно положила руки ему на плечи:

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверен, Роксана!

Она следовала за ним, медленно ступая и поддерживая правой рукой юбку, чтобы та не зацепилась за лежавшие на земле сухие ветки.

Тень августинца промелькнула вдруг среди деревьев и тут же исчезла, словно желая скрыть свое отчаяние. Вскоре вблизи послышалось покашливание. Черный силуэт настоятеля приближался со зловещей торжественностью. Это был мужчина лет пятидесяти с совершенно черными бородой и усами, аскетического вида и очень подвижный. Его глаза, пылающие в густых гнездах глазниц, следили за всем, что происходило вокруг с любопытством мелочности.

Настоятель сделал благословляющий жест:

– In nobis pacem .

– Добрый вечер, отче Рувил, – приветливо отозвалась на приветствие Роксана. – Вчера вечером мы ожидали вас на пасьянс у графини фон Клерфайт.

Аббат улыбнулся сдержанно и двусмысленно.

– Я хотел прийти, чтобы услышать о впечатлениях Ее Величества…

– Ее Величество так много хранит в тайне от всех… И ее манера поведения оказала воздействие на нас. Однако… позвольте представить вам нашего друга: граф Иван Антонович Каподистрия…

Иоанн поцеловал руку священнику.

– Каподистрия? В последнее время о вас говорят очень часто.

Аббат по-отцовски опустил руку ему на плечо:

– Знаете, сын мой, самый верный способ служить Богу – следить за действиями людей… Бог ведь немедленно реагирует на людские поступки и помыслы…

Аббат бросил пронзительный взгляд и едва заметно усмехнулся.

Иоанн и Роксана ласково переглянулись.

– Вы верите в Бога, господин граф?

– О да… в моего бога…

– Это не имеет значения, ваша светлость… Никакого значения. Все наши боги одного происхождения и отражают наш темперамент. Никто из нас не верит в Бога из самодовольства.

– Тогда это самый законный эгоизм…

– Пусть будет так. А разве самая чистая вера – не эгоизм? Мы верим, что нас сотворило некое высшее существо, потому что не желаем признать, что являемся порождениями некоего безвольного мгновения, прихотью одной секунды…

– О да!.. Когда кто-нибудь обуздывает нас с добрым умыслом, это льстит нашему тщеславию…

Роксана лукаво взглянула на их обоих и сказала:

– Но есть узы, которые помогают сильнее чувствовать свободу…

Священник бросил взгляд на сияющую Вену, и лицо его помрачнело.

– На этой неделе, – сказал он, коснувшись своих черных, как смоль, усов, – в этом городе четыреста пятьдесят узников протянут свои цепи и пустятся в пляс на развалинах Европы, чтобы освободить ее.

Он глубоко вздохнул.

– Понадобилось, чтобы некто простер свою длань над другими, чтобы те почувствовали свое ничтожество, однако никто не поднял своего взора к Богу, чтобы опустить его затем к людям…

Среди вечернего спокойствия медленно зазвонил колокол. Священник повернулся лицом к востоку, поднял руку, прошептал: «Аллилуйя!», а затем, сухо покашливая, исчез среди деревьев.

Взявшись за руки, они шли по тропинке, чувствуя какое-то уныние. Что-то отнял у них этот монах. Что-то! И среди тишины, в которую погрузило их раздумье об этом «что-то», он почувствовал страшное одиночество, а она – сильную тоску. Когда они остановились под дубом у виллы графини фон Клерфайт, он спросил, явятся ли Их Величества на бал княгини Лихтенштейн.

– Видишь ли, в подобных случаях Ее Величество принимает решение в последнюю минуту. Но я приеду…

– Первый вальс – мой, – сказал он.

Тень и его глаза выдавали печаль. Она улыбнулась от растерянности.

– Если о том же не попросит Его Величество…

– Согласен! В эти дни в салонах только и держат пари и строят предположения. Полагают, что у Лихтенштейн Бетховен придаст окончательную форму «Элеоноре» – «Фиделио». А другие настаивают на «Седьмой симфонии»…

Тело ее дрогнуло под сырой сенью дуба. Из окна виллы до ее бровей донесся пучок лучей.

– «Фиделио» или «Седьмая», Роксана? – спросил он тихо, почти робко.

– «Фиделио»! – не задумываясь ответила она.

– А я думаю, «Седьмая», Роксана…

Какая-то птица вспорхнула в воздухе и укрылась среди ветвей дуба. Кто сумел услышать наставление молчания?

Осень только начиналась.