Когда наши сыновья, разгорячённые игрой и переполненные эмоциями, умчались в раздевалку, чтобы переодеться, а затем выбежали на улицу с мокрыми от пота волосами и раскрасневшимися щеками, Рита достала из кошелька несколько купюр. Протянула их обоим мальчикам с материнской заботливостью:

— Идите, купите себе мороженое и поиграйте на площадке. Мы скоро вернёмся.

Мальчишки, не раздумывая, схватили деньги и умчались прочь, их голоса растворились в шуме уходящих болельщиков.

Мы направились к зданию спорткомплекса, и я почувствовала, как каждый шаг даётся всё тяжелее, словно я иду не по асфальту, а по зыбучим пескам.

— Рита… — начала я, но она мгновенно перебила:

— Всё-таки передумала?

— Да я не об этом, — поспешно замотала я головой. — Просто хотела сказать, что не надо было давать деньги моему сыну.

Рита остановилась и посмотрела на меня с искренним недоумением:

— Почему нет-то? Ты хотела бы, чтобы он после того, как всю игру отсидел на скамейке запасных, теперь ещё и смотрел, как мой сын в одиночку ест мороженое?

Сердце сжалось от благодарности к подруге, которая даже в такой ситуации думала о чувствах моего ребёнка:

— Рит, спасибо, ты лучшая подруга. Когда вернусь домой, обязательно переведу тебе деньги.

— Да ладно, из-за этих копеек не обеднею, — махнула рукой Рита. — И если когда-то понадобится твоя помощь, ты же так же безвозмездно поможешь мне?

— Рит, конечно! Ещё спрашиваешь, — заверила я, чувствуя прилив тепла к этой женщине, которая, несмотря на всё, оставалась моей подругой.

— Ну вот и прекрасно.

Мы шли по длинному коридору мимо бесконечной череды раздевалок. Я невольно подумала: зачем их настроили так много? Наконец мы остановились у одной двери, на которой красовалась табличка: «Раздевалка тренера».

— Рита, ты уверена, что он здесь? — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Да, — коротко ответила она.

— А может, он уже ушёл? — в моём голосе слышались отчаянные нотки надежды.

Рита посмотрела на меня с лёгкой усмешкой:

— Как он мог уйти, если мы после каждой игры встречались у этой раздевалки, и он драл меня?

Я только покачала головой, поражённая её откровенностью, повернулась к двери и потянулась к ручке. Но рука застыла на полпути, и я отшатнулась назад, словно дверь была раскалена докрасна.

— Рит, я не могу, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и отвращения к самой себе.

Рита взяла мои дрожащие руки в свои тёплые ладони:

— Катя, можешь. Ты всё можешь. Не думай, что это измена. Думай, что это помощь своему любимому сыну, который так мечтает играть в футбол, но не может. А ты можешь это исправить.

Я закрыла глаза, пытаясь найти в себе силы, представить счастливое лицо Артёма на поле…

— Нет, Рита, — покачала я головой из стороны в сторону. — Я не могу… не могу…

Но Рита уже постучала в дверь – три коротких, уверенных удара – и дёрнула за ручку. Дверь легко поддалась и открылась с тихим скрипом.

Я посмотрела на подругу, не зная, как реагировать на такую… подставу? Предательство? Или помощь? Я не ожидала от неё подобного поступка.

А она наклонилась ко мне и шепнула почти нежно:

— Подруга, ты потом меня поблагодаришь.

Я зашла в раздевалку, и мой взгляд сразу упал на Сергея Петровича, который стоял у своего стола с кружкой чая в руках. На нём было лишь полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, и капли пота ещё блестели на загорелых плечах после душа.

— Здравствуйте, Сергей Петрович, — произнесла я, стараясь держать голос ровно, несмотря на бешено колотящееся сердце.

Он поднял на меня взгляд, явно не ожидая меня увидеть. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с какой-то настороженностью:

— Екатерина? А где Маргарита?

— А вы её ждали? — невольно вырвался у меня вопрос.

Он откашлялся, явно смутившись:

— Нет. — И сразу перевёл тему: — Зачем вы меня называете по имени и отчеству? Я же вас лет на десять младше. Это я вас должен так называть. Ладно… Зачем пожаловали сюда?

Я покачала головой и подошла ближе, чувствуя, как каждый шаг даётся с огромным трудом:

— Я хотела… поговорить об игре моего сына.

Он подошел ко мне, протянул стул. Я села, благодарная за возможность хоть немного успокоить дрожащие ноги.

— Я хотела узнать, почему Артём не играет? — выдавила я, глядя ему в глаза.

Сергей Петрович вздохнул и сел напротив:

— Артём – хороший мальчик, трудолюбивый, это правда. Но он хлипковат физически. Быстро выдыхается на поле, проигрывает в силовой борьбе, делает много неточных передач, долго думает перед принятием решения.

— И что делать? — спросила я, чувствуя, как надежда медленно угасает.

— Ходить на тренировки каждый день, не пропускать ни одной. Потому что одна тренировка – это полшага вперёд, а одна пропущенная – это три шага назад.

— И всё? — в моём голосе прозвучало разочарование.

— Ну а что ещё? — пожал плечами тренер. — Перейдёте в другую спортшколу – там то же самое скажут.

Я смотрела на него, на капли пота, что блестели на его груди, и вдруг будто потеряла контроль. Моя рука сама потянулась к полотенцу и рывком стянула его вниз. Полотенце упало на пол, и он остался полностью обнажённым, только в тапочках.

Сергей Петрович вскинулся, тут же прикрыв ладонями член. На лице мелькнуло смущение и злость. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я перебила, наклонившись вперёд:

— Сергей Петрович, я знаю, чем вы здесь занимаетесь. С Ритой. После игр. — Я сделала паузу, набирая в себя воздуха. — И я… я тоже готова. Готова сделать это, лишь бы мой сын выходил на поле регулярно.

Сергей Петрович сделал несколько медленных шагов, и вот он уже стоял прямо передо мной. Его обнажённое тело дышало жаром, мышцы напряжены, по коже блестели капли пота. Его член оказался совсем рядом с моим лицом – большой, тяжёлый, стоявший уверенно и властно.

Я подняла руку, пальцы дрожали. Ещё секунда – и я коснулась бы его, обхватила бы ладонью, как будто это было неизбежно. Но в голове словно молнией ударила мысль: «Я изменяю… я предаю Вадима…»

Эта мысль обожгла меня сильнее жары, и я резко отдёрнула руку. В тот же миг я встала со стула, отступила на шаг назад и, не встречаясь с ним глазами, выдавила:

— Извините, Сергей Петрович… Я не могу. Простите, что поставила вас в неловкое положение.

Между нами повисла тишина, нарушаемая лишь шумом детских голосов, доносившихся с соседних раздевалок. Его лицо было удивлённым, напряжённым – и в нём читалось и желание, и непонимание.