Подъезд встретил меня прохладой мрамора и запахом дорогого парфюма. Стены вестибюля сияли девственной чистотой – ни единой царапины, ни намёка на граффити, которыми пестрели дома в нашем районе. Я провела пальцами по холодной поверхности стен, наслаждаясь гладкостью, и подумала, что это как прикосновение к чистому холсту перед первым мазком кисти.

Лифт оказался зеркальным изнутри – бесконечные отражения множили меня до головокружения. Я нажала на кнопку восьмого этажа и засмотрелась, как моё лицо дробится в гранях зеркал – тысяча Софий, каждая чуть иная, словно разные грани одного кристалла. Кабина плавно понеслась вверх, и я почувствовала, как с каждым этажом во мне нарастает странное волнение – смесь предвкушения и лёгкого страха, как перед прыжком с обрыва в воду.

Коридор восьмого этажа утопал в мягком свете, льющемся из панорамных окон в конце. Дверь квартиры-студии была огромной. Я подняла руку, чтобы постучать, и замерла – костяшки пальцев на мгновение зависли в воздухе. Последний момент, когда ещё можно повернуть назад. Но я выдохнула и коротко стукнула три раза.

Дверь открылась почти сразу. Андрей Волков оказался выше, чем я представляла по фотографиям – худощавый, с длинными пальцами музыканта и внимательными серыми глазами, которые, казалось, уже начали изучать меня как будущий кадр. Тёмные волосы небрежно зачёсаны назад, на шее висела камера – не рабочая, а маленькая, плёночная, словно амулет.

— Здравствуйте, Андрей, — я почувствовала, как голос предательски дрогнул.

— Доброе утро, София, — его голос оказался низким, бархатистым. — Заходите, не стойте на пороге.

Он отступил в сторону, и я переступила черту. Квартира ошеломила – огромное пространство в два этажа с лестницей из стекла и металла, панорамные окна от пола до потолка, заливающие всё молочным утренним светом. Я остановилась, поражённая, разуваясь и оставляя туфли у входа.

Андрей уже прошёл в гостиную, где у окна стояли штативы с софитами, отражатели на подставках, чёрные короба с оборудованием. Профессиональный беспорядок творческого процесса.

— София, — он повернулся ко мне, сложив руки на груди, — у нас всё по плану? Ничего не передумали?

— Нет, конечно, не передумала.

— Отлично. Давайте ещё раз пробежимся по плану, — он достал планшет, пролистнул что-то. — Снимаем в трёх локациях: начинаем здесь, в гостиной, в пеньюаре. Потом переходим на кухню — там будет история с фартуком, игра с обнажённостью и домашним уютом. И финал в спальне наверху – полная нагота.

— Да, всё верно, — я обвела взглядом пространство, представляя, как через несколько минут буду позировать здесь в полупрозрачном белье.

— Прежде чем начнём, — Андрей указал на стеклянный журнальный столик у дивана, — вон там документы. Подпишите, пожалуйста.

Я подошла к столику. На нём лежали два листа, исписанные мелким шрифтом, и ручка.

— А что это? — я взяла листы, пытаясь разобрать юридические формулировки.

— Формальности, — Андрей пожал плечами, доставая из кофра большую камеру и проверяя объектив. — Договор на оказание услуг и модельный релиз. В релизе указано, что я могу использовать отснятый материал для своего портфолио, публиковать в профессиональных изданиях, на сайте. Можете прочитать, если интересно, но там стандартный текст.

— Использовать мои обнажённые фото? — я подняла на него встревоженный взгляд. — Но я же для себя делаю эти снимки, не для публики…

— А, нет-нет, — он успокаивающе поднял руку. — Те фото, где видно всё, я использовать не буду. Только художественные кадры в белье или где ключевые места прикрыты тенью, тканью, ракурсом. Мне для портфолио нужно показывать разнообразие работ, но я всегда соблюдаю границы. Полностью обнажённые снимки останутся только у вас.

— А, хорошо, — я успокоилась и быстро поставила подпись в нескольких местах, где были крестики и пометки «подпись заказчика».

— Отлично, — Андрей забрал документы, небрежно бросив их на тумбу. Потом посмотрел на меня оценивающе, прищурившись, словно уже оценивая будущие кадры. — Так, София, не будем терять время. В гардеробной, — он кивнул на дверь справа, — на вешалке висит пеньюар. Переодевайтесь, а я пока настрою свет в гостиной.

Гардеробная оказалась небольшой комнатой с зеркалом во всю стену. Пеньюар висел на плечиках – воздушный, невесомый, сотканный будто из утреннего тумана и паутины. Я медленно разделась, аккуратно складывая свою одежду на пуфик.

Накинув пеньюар, я замерла перед зеркалом. Ткань была прозрачнее, чем казалось на вешалке – мои соски отчётливо проступали сквозь кружево, тёмные ареолы читались как акварельные пятна на влажной бумаге. Подол едва прикрывал бёдра, и при движении взлетал, открывая ягодицы. Я провела ладонями по ткани, чувствуя, как она скользит по обнажённой коже, щекочет, дразнит.

— София, вы готовы? — раздался голос Андрея из гостиной.

— Да, иду, — я сделала глубокий вдох и вышла.

Гостиная преобразилась. Андрей расставил софиты так, что свет создавал сложную игру теней и бликов. Белый бархатный диван был придвинут к окну, на полу расстелена белая ткань, создающая ощущение бесконечного пространства.

— Прекрасно, — Андрей поднял камеру, оценивая меня через видоискатель. — Начнём с дивана. Ложитесь на бок, опирайтесь на локоть… Да, вот так… Теперь поверните голову к окну, смотрите не в камеру, а куда-то вдаль, будто задумались.

Я легла, чувствуя прохладу бархата под почти обнажённым телом. Пеньюар сполз с плеча, обнажив грудь наполовину. Солнечный свет ласкал кожу, превращая её в фарфор.

— Расслабьте лицо, София. Думайте о чём-то приятном. О мечте… Прекрасно… — щелчки камеры. — Теперь медленно проведите рукой по бедру… Да, остановите ладонь там. Отлично.

Он двигался вокруг меня как хищник, приседал, вставал на стул, искал ракурсы. Иногда подходил совсем близко – я чувствовала его дыхание, запах его парфюма.

— Теперь на стол, — он кивнул на стеклянный столик. — Лягте на спину, раскиньте волосы.

Стекло оказалось ледяным. Я вздрогнула, и соски мгновенно затвердели, отчётливо проступив сквозь кружево. Андрей встал на стул, снимая сверху.

— Смотрите прямо в камеру. Приоткройте губы… чуть больше… Да! Поднимите одно колено, пусть пеньюар соскользнёт… Великолепно.

Я смотрела в чёрный глаз объектива, чувствуя себя странно – уязвимой и могущественной одновременно. Ткань пеньюара сползла, едва прикрывая лобок. Я знала, что с его ракурса видно почти всё, но меня это не смущало – это было красиво, как мрамор античных статуй.

— К лестнице, — скомандовал он.

Я прислонилась спиной к холодным стеклянным ступеням. Андрей протянул мне тонкую сигарету – бутафорскую, без табака.

— Держите её небрежно, между пальцами. Взгляд мимо камеры, усталый, как после долгой ночи.

Я приняла нужную позу, чувствуя, как стекло холодит позвоночник сквозь тонкую ткань. Пеньюар снова сполз, обнажив часть груди полностью. Андрей не просил поправить – продолжал снимать.

— Шикарно. А теперь к пианино.

Старинное пианино стояло у стены. Андрей помог мне залезть на крышку инструмента.

— Прислонитесь к стене, поднимите руки вверх, словно потягиваетесь после сна.

Я подняла руки, и пеньюар взлетел, обнажая живот, бёдра. Снизу я была полностью открыта его взгляду и камере, прикрытая только тенью.

— Выгнитесь чуть сильнее… Да! Замрите!

Щелчки камеры сливались в единый ритм. Я закрыла глаза, отдаваясь процессу, чувствуя себя струной, на которой играет свет.

— Последняя локация в гостиной – у окна, — Андрей указал на панорамное окно. — Встаньте лицом к стеклу, облокотитесь ладонями.

Я подошла к окну. Внизу расстилался город – игрушечные машины, муравьи-люди. Солнце било прямо в лицо, слепило.

— Прогнитесь в пояснице… ещё… Прекрасно!

Я понимала, что в этой позе со спины пеньюар не скрывает ничего – мои ягодицы полностью обнажены, а прозрачная ткань только подчёркивает наготу. Но восьмой этаж, никто не увидит…

— Великолепно. Переходим на кухню, — Андрей опустил камеру. — Снимайте пеньюар, там на острове лежит фартук.

Кухня была огромной, с чёрными глянцевыми поверхностями и хромированной техникой. На мраморном острове лежал белый кружевной фартук – больше похожий на эротическое украшение, чем на кухонную принадлежность.

Я стянула пеньюар, на секунду оставшись полностью обнажённой. Андрей тактично отвернулся, возясь с настройками камеры, пока я надевала фартук. Он прикрывал только переднюю часть тела – грудь и низ живота, оставляя спину, ягодицы и бока полностью открытыми.

— Начнём с острова. Встаньте на колени на столешницу, — Андрей уже прильнул к видоискателю.

Холодный мрамор обжёг колени. Я встала на четвереньки, чувствуя, как фартук свисает, едва прикрывая грудь. Андрей обходил меня по кругу, снимая с разных ракурсов.

— Теперь сядьте на пятки, откиньте голову назад… Да, так. Волосы водопадом… Восхитительно!

Следующей была сцена с мукой. Андрей рассыпал её по чёрной столешнице, дал мне деревянную скалку.

— Делайте вид, что месите тесто. Наклонитесь ниже… ещё…

Мука липла к вспотевшим ладоням, оседала на обнажённой коже как иней. Я провела испачканной в муке рукой по щеке, оставляя белый след.

— Гениально! Это именно то, что нужно! — восхищался Андрей. — А теперь лягте спиной на остров. Раскиньте руки, как распятие.

Мрамор холодил обнажённую спину и ягодицы. Фартук задрался, едва прикрывая самое сокровенное. Андрей встал на стремянку, снимая сверху. С его ракурса наверняка было видно даже больше, чем предполагалось, но я уже перестала об этом думать – я была частью художественного замысла, живой скульптурой.

— Последний кадр на кухне — у холодильника. Откройте дверцу, встаньте так, словно ищете что-то на полках. На цыпочки… прогнитесь…

Свет из холодильника создавал волшебное свечение на коже, превращая меня в неоновую нимфу.

— Потрясающе! София, вы прирождённая модель, — Андрей опустил камеру и улыбнулся. — Остался последний блок. Спальня.

Я кивнула, чувствуя, как сердце забилось чаще.