Он не собирается оставлять свою тележку здесь. Он никогда никуда не ходит без нее. В ней — все, чем он владеет в этом мире.

И он не связан никакими узами верности или ответственности со мной. Я ему даже не нравлюсь. Он будет рад, если я навсегда исчезну с его глаз.

Для него это даже не будет вопросом. С принятием решений не возникнет сложности.

Может быть, я смогу доползти туда.

Эйдан издает хриплый, беспомощный звук. Я не вижу выражения его лица. Затем, как и ожидалось, он осторожно отрывает мои пальцы от ручки своей тележки.

У меня тут же подгибается колено, и я падаю в снег.

Он с силой отталкивает свою тележку.

Он уходит от меня. Конечно, он уходит.

Я не совсем уверена, но возможно, что на его месте я поступила бы точно так же.

Я со странным спокойствием наблюдаю, как он удаляется от меня. Но затем он делает что-то странное. Он поворачивает тележку, подталкивает ее к отвесному склону горы рядом с дорогой и задвигает в неглубокую выемку.

Он несколько раз дергает ее, словно проверяя надежность. Затем достает из тележки свою дорожную сумку, разворачивается и возвращается ко мне.

Я смотрю на него, затаив дыхание, пребывая в замешательстве. Я понятия не имею, что он делает.

— Давай, милая, — говорит он, наклоняясь ко мне. — Нам нужно добраться до той церкви.

— Ч-что?

Он качает головой.

— Ты действительно считаешь меня монстром, не так ли?

У меня нет для него ответа. Я все еще не понимаю, что происходит. Даже после того, как он обеими руками хватает меня за талию и поднимает в вертикальное положение. Мне удается убрать вес тела с левой ноги.

Я думаю, он собирается поставить меня рядом с собой и поддерживать, чтобы я могла сама хромать вперед, но он этого не делает.

— Тебе это не понравится, но мне нужны обе руки, так что нам придется сделать это таким образом.

— Каким образом?

Он с ворчанием поднимает меня и закидывает себе на плечо.

Затем начинает нести меня вверх по склону.

— Эйдан, — ахаю я, все еще потрясенная и не верящая в происходящее. Мне неловко, неуютно, и я совершенно беспомощна.

— Тише, милая. Это не так-то просто. Ты же вовсе не перышко.

Я снова вздыхаю.

— Мудак.

Он усмехается, весьма запыхавшись, и продолжает идти.

После этого я ничего не говорю, потому что слышу и чувствую, сколько усилий он прилагает — не только для того, чтобы подниматься по крутому склону по снегу, но и для того, чтобы нести меня.

Я пытаюсь придумать, что я могу сделать, чтобы помочь ему, но ничего не приходит в голову. Поэтому я остаюсь совершенно неподвижной и терплю свою беспомощность.

Кажется, что минует целая вечность, но на самом деле проходит не более пятнадцати-двадцати минут, прежде чем он сворачивает на то, что раньше было подъездной дорожкой, ведущей к церкви. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть.

Она маленькая. Каменная. Традиционная, с простой конструкцией и высокой колокольней.

Эйдан пытается открыть входную дверь, и она не заперта. Не заперта.

Он распахивает ее, и мир внезапно становится темнее, спокойнее и тише, когда мы уходим из шторма. Он осторожно опускает меня на пол. Он отчаянно, болезненно хватает воздух ртом. Слегка сгибается в талии, пытаясь отдышаться.

Я смотрю на него, и он не отводит взгляда.

Я понятия не имею, что я могу сказать.

Глава 5

Думаю, я теряю сознание.

Либо это так, либо я впадаю в странное оцепенение. Я осознаю, что скорчилась на полу, промокшая, замерзающая, дезориентированная, и смотрю на Эйдана. Затем я вообще ничего не осознаю.

Здесь есть огонь.

Это следующее, на чем я могу сосредоточиться. Волны тепла расходятся по направлению ко мне. Я слышу потрескивание. Когда я прищуриваюсь, то вижу сквозь ресницы мерцание пламени.

Я думала, что мы внутри. В церкви. Я понятия не имею, почему здесь мог возникнуть пожар.

Может быть, ударила молния, и теперь все горит. Как Содом и Гоморра, сожженные за свой грех. Может быть, мы с Эйданом сгорим дотла в разгар снежной бури.

Эта идея кажется мне вполне логичной.

Это кажется неизбежным.

— Нужен шланг, чтобы потушить огонь, — бормочу я, поскольку кто-то из нас должен предпринять хотя бы какую-то попытку, чтобы сохранить наши жизни.

Я очень не хочу сгореть заживо.

Раздается странный хриплый звук. Я понятия не имею, что это значит. Затем слышится мягкий голос Эйдана.

— Я так не думаю, милая. Я прошел через ад, чтобы зажечь его. Давай подберемся поближе. Тебе нужно согреться.

— Не хочу сгореть.

— Я не позволю тебе сгореть, — теперь он двигается.

Меня поднимают. Я не сопротивляюсь, потому что его руки не грубые и не жестокие. Когда меня снова сажают, я оказываюсь ближе к огню. Я чувствую, как меня обдает жаром. Я наклоняюсь ближе, желая этого. Нуждаясь в этом.

Руки на моих плечах удерживают меня.

— Не слишком близко. Я обещал, что не дам тебе сгореть.

— О, хорошо, — я сижу неподвижно.

Он встает передо мной на колени, чтобы снять с меня мокрые перчатки и промокшую куртку. Затем туристические ботинки, которые на мне надеты. Сначала ему приходится расшнуровать их.

Он растирает мои руки, что кажется мне странным, поскольку Эйдан никогда не прикасается ко мне. Я позволяю ему. У меня нет причин этого не делать.

Я не чувствую себя плохо. Просто немного напряженно. Стрессово.

Когда я снова чувствую свои руки, он сдвигается и проделывает то же самое с моими ногами. По какой-то причине это почти смущает меня, но я не могу понять почему.

Проходит еще несколько минут, прежде чем мой разум проясняется настолько, чтобы осознать, что происходит. Вспомнить, где я, что происходит и с кем я.

— Я в порядке, — говорю я.

Эйдан был сосредоточен на моих ногах, но теперь поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ты уверена?

— Да. Теперь я чувствую свои ноги.

Его поза почти незаметно расслабляется.

— Хорошо. Тогда это хорошо.

Я смотрю мимо него и понимаю, что на самом деле огонь не полыхает посреди церкви, как я себе представляла ранее. Она находится в старой чугунной дровяной печи, которая, очевидно, когда-то была основным источником отопления в этой церкви. Она расположена в задней части алтаря.

Она старомодная и не очень большая, но сама церковь довольно маленькая. Тепло, которое выделяет огонь, уже пересиливает низкую температуру в здании.

— Здесь действительно были дрова? — спрашиваю я… довольно не в тему.

— Не-а. Пришлось импровизировать, — он кивает направо, где я вижу остатки старого деревянного стола. Ему каким-то образом удалось разломать его на куски голыми руками.

Я хихикаю.

Он наклоняется ближе, пристально вглядываясь в меня.

— Я в порядке, — повторяю я. — Не в лучшей форме, но думаю, я по большей части оправилась от замерзшего транса.

— Ладно.

— Спасибо за помощь.

Он пожимает плечами и отводит взгляд.

— Не отмахивайся от этого. Ты спас мне жизнь.

Его лицо раскраснелось от холода, ветра и жара огня, но взгляд, которым он смотрит на меня сейчас, странно холоден.

— И ты все еще удивляешься этому факту.

Я сглатываю. Чувствую себя немного виноватой. Но я не уверена, почему я должна чувствовать себя виноватой. Любой удивился бы, учитывая то, как он вел себя за все время, что я его знаю.

Общение кажется странным и дискомфортным, и мне это не нравится. Поэтому я меняю тему. Сосредотачиваюсь на том, что более важно.

— Интересно, сможем ли мы найти здесь одеяла, старую одежду или еще что-нибудь. На нас обоих все еще мокрая одежда, и нам нужно ее снять, если мы хотим согреться, — я начинаю подниматься, но от резкой боли у меня перехватывает дыхание.

Я забыла о своей проклятой травмированной ноге.

— Ты сейчас никуда не пойдешь, — говорит Эйдан, поднимаясь. — Я посмотрю, что смогу найти.

Я наблюдаю, как он идет по центральному проходу главного зала. Помещение святилища заставлено примерно дюжиной деревянных скамей по обеим сторонам прохода. Впереди — кафедра проповедника и стол, а также две скамьи для хора под большим крестом. В задней части есть круглое витражное окно, а по обеим сторонам — очень узкие простые окна. Все они до сих пор целы. Они не пострадали ни от времени, ни от непогоды, ни от вандализма. Впереди справа есть дверь, и именно за ней исчезает Эйдан.

В ожидании я придвигаюсь поближе к огню. Он еще не закрыл дверцу печи, так что я вижу, как внутри пляшут язычки пламени. Я почти уверена, что замерзла бы насмерть, если бы Эйдан не сумел разжечь огонь.

Проходит несколько минут, прежде чем он возвращается через ту же дверь, за которой скрылся. Он несет целую охапку вещей.

Я взволнованно выпрямляюсь, когда он подходит, а затем кладет на пол то, что он нашел.

Пара толстых красных скатертей, которые выглядят весьма вычурно. Почти торжественно. Они послужат одеялами. Две черные рясы для священнослужителей. Несколько длинных бархатных подушек для скамей. Большая бутыль с водой.

— О, ничего себе, вода. Это неожиданный бонус.

— Да. Не уверен, для чего она использовалась. Но в этот момент мы готовы пить даже святую воду.

— Это точно. Но я думаю, это, должно быть, протестантская церковь, раз там вместо алтаря кафедра. Так что, вероятно, мы не совершим святотатство. Мы действительно собираемся надеть эти рясы?

Эйдан пожимает плечами.

— Это все, что у нас есть, кроме мокрой одежды. Но решать тебе.

— Мы никогда не почувствуем себя согревшимися и сухими, если не снимем эту одежду, так что, наверное, нам стоит это сделать.

— Согласен, — он протягивает мне одну из ряс, а затем наклоняется, чтобы снять с себя ботинки. — Ты справишься сама или тебе помочь раздеться?

Я бросаю на него сердитый взгляд, хотя по его тону очевидно, что он дразнит.

— Я справлюсь сама.

Он одаривает меня полуулыбкой, прежде чем повернуться ко мне спиной.

На самом деле стянуть мокрые джинсы, не перенося вес на больную ногу, оказывается сложнее, чем я ожидала. Приходится немного напрягаться, но я справляюсь. Затем я снимаю толстовку, футболку, носки, лифчик и трусики, так как все это промокло насквозь. Я натягиваю одеяние. Оно толстое, тяжелое и слишком большое, но полностью прикрывает меня, и в нем гораздо комфортнее, чем в мокрой одежде.

— Я прикрыта, — говорю я Эйдану. Я отворачиваюсь от него, чтобы дать ему то же уединение, что и он мне.

— Я тоже.

Мы оба поворачиваемся и рассматриваем друг друга.

Эйдан усмехается.

— Мы выглядим так, будто собираемся на самую извращенную церемонию вручения дипломов в истории.

Я не могу удержаться от смеха.

— Ну что ж. По крайней мере, у нас есть какие-то сухие вещи. Мы должны разложить нашу одежду перед огнем, чтобы она высохла.

Мы так и делаем. Затем раскладываем подушки и одеяла так, чтобы каждому из нас было где посидеть и прилечь. Эйдан наполняет свою флягу и мою бутылку водой из большой бутыли.

Мы проверяем наши сумки, чтобы посмотреть, какие продукты у нас есть. На двоих у нас есть полторы буханки хлеба, три картофелины и совсем немного вяленой рыбы и свинины.

— Этого нам хватит как минимум на пару дней, — говорю я. — Уверена, к тому времени буря утихнет, и мы сможем, по крайней мере, вернуться к твоей тележке.

Он кивает.

— Будем надеяться, что так. А до тех пор мы застряли здесь.

— Наверное, могло быть и хуже, — я вздыхаю, оглядываясь по сторонам. Просто мне повезло. Я застряла в церкви на вершине горы с самым раздражающим мужчиной в мире.

Однако в данный момент он ведет себя менее раздражающе, чем обычно. Может, он и дальше будет сдерживать свою несносность, пока мы не выберемся отсюда.

— Главным неудобством будет поход в туалет, — добавляю я, внезапно осознавая, что хочу в туалет.

— Я думаю, мы можем выйти на улицу, — говорит он, хмурясь, пока обдумывает это.

— Ты можешь. Но сидеть на корточках, уткнувшись задницей в снег, для меня будет не совсем идеально, особенно с больной ногой.

Он усмехается.

— Верно. Думаю, мы сможем найти горшок.

Я тихо вздыхаю, но не жалуюсь. С тех пор, как в результате Падения почти у всех отключилось электричество и водопровод, нам приходится пользоваться туалетом самыми неудобными способами.

Если у вас нет выбора, вы обходитесь без него.

Так уж случилось, что этот принцип применяется ко всей жизни. Я усвоила это лучше, чем кто-либо другой.

***

Вторая половина дня проходит без происшествий.

Согревшись, Эйдан встает, чтобы более тщательно осмотреть церковь. На нижнем этаже есть небольшой зал для собраний, кухня и ванная. В шкафчиках он находит нераспечатанную упаковку с двумя рулонами бумажных полотенец и несколько банок консервов. Фасоль и тушеные помидоры, как будто они остались после приготовления большой порции чили. Но для нас это дополнительная еда, поэтому он приносит их.

Он ломает пару деревянных стульев с прямыми спинками, чтобы добыть побольше дров для печи.

Он также находит для меня большой горшок, в который я могу справлять нужду.

Это безусловно смущает, но по крайней мере, Эйдан выходит из комнаты безо всякой просьбы с моей стороны. Если бы я могла ходить самостоятельно, это не стало бы проблемой, потому что я могла бы опустошить содержимое горшка самостоятельно, но я не могу. Так что это приходится делать Эйдану.

От всего этого мне хочется съежиться.

Я справляюсь с этим. Он не жалуется и не ведет себя так, будто это его беспокоит. И у нас абсолютно нет другого выбора.

Не считая этого, нам нечего делать до конца дня. Если я не двигаю ногой как-то неудачно и пытаюсь перенести на нее вес, то моя нога не болит. Подушки, которые нашел Эйдан, намного удобнее, чем жесткий пол. И теперь в печи уютно пылает огонь.

Эйдан устраивается на своих подушках в паре метров от меня. Его ряса слишком коротка для него, и под ней он явно голый. Как и я. Из-за нелепости его внешности мне иногда хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь.