И к правде во всем этом.

Что-то внутри меня — глубокая, вечно скрытая мягкость моего сердца — знает наверняка, что Эйдан всегда вернется ко мне.

Глава 7

Эйдан уходит в середине утра и говорит мне, что, вероятно, вернется к середине дня, но не стоит слишком беспокоиться, если он задержится. Если здание повреждено, разбор завалов может занять больше времени.

Поскольку здание церкви так долго сохранялось нетронутым, я надеюсь, что здания курорта будут в таком же состоянии, но невозможно предсказать, что могло произойти, особенно на такой высоте.

За последние два дня снег сильно подтаял, так что сейчас на дороге всего несколько сантиметров снега. Ветер наконец-то утих, так что он не гонит снег вихрями. Это подходящее утро для короткой вылазки. В этих условиях нет ничего явно небезопасного.

Эйдан берет мой большой рюкзак, потому что попытки затащить его тележку наверх будут тормозить его. Я чувствую легкую тошноту и в то же время предвкушение, наблюдая, как он поднимается в гору. У него высокая, стройная, уверенная фигура. Сегодня на нем нет ни шапки, ни капюшона, поэтому его волосы свободны. Их развевает легкий ветерок. Они сверкают, как золото, в лучах утреннего солнца.

Он оборачивается, как будто чувствует, что я наблюдаю за ним с крыльца церкви. С такого расстояния я не могу разглядеть его лица, но он беззаботно отдает мне честь двумя пальцами, что вызывает у меня улыбку.

Я машу в ответ и захожу внутрь.

Все будет хорошо. Я поверила ему, когда он пообещал вернуться. Он не собирается урвать победу и убежать, оставив меня здесь одну.

После нашей истории, может быть, у меня и нет веских причин доверять ему до такой степени, но я доверяю.

Он больше заботился о том, чтобы спасти меня, чем о победе в нашем соревновании. Чем о том, чтобы спасти себя. Чем о том, чтобы сохранить свое имущество. Он открылся мне по-настоящему. Он дал мне возможность открыться ему.

Я не так уж сильно ошибалась в нем раньше. Он ожесточился, отгородился от чувств. Но эта жесткость не в его характере. Это его броня.

И я знаю все о таких доспехах.

Я не настолько глупа, чтобы надеяться, будто между нами возникнет какая-то эпическая история любви, но сейчас мы с Эйданом понимаем друг друга. Мы больше не враги. Он может измениться.

И я тоже могу.

Я встревожена, но полна надежды, пока провожу утро, слоняясь по церкви, ломаю еще один стул, так как у нас кончаются дрова, и немного дремлю, так как мне больше нечем заняться.

За последние несколько дней я спала больше, чем за всю свою жизнь. Может, это еще одна причина, по которой я чувствую себя намного лучше.

Время от времени я выхожу на улицу, чтобы посмотреть, что происходит, размять и проверить свою больную ногу. Я слежу за солнцем на небе и, когда становится около трех часов дня, начинаю высматривать Эйдана, не возвращается ли он.

В следующую пару часов его нигде не видно, но я не придаю этому особого значения. Вероятно, на поиски вина Эйдану потребовалось больше времени, чем ожидалось.

Он знает, что делает. Он один из тех стойких выживателей, всегда справляющихся с трудностями, которые уничтожили бы кого-то более мягкого и милого.

Я тоже выживатель. Я знаю, как их распознать.

С ним все будет в порядке.

Солнце уже клонится к закату, и я начинаю беспокоиться.

Он действительно должен был уже вернуться.

Если бы он не смог добраться до вина к этому времени, он бы просто развернулся и пошел обратно ко мне. Мы могли бы вернуться и попробовать еще раз, когда я буду рядом, чтобы помочь ему.

Он не стал бы работать весь день над безнадежным делом. Он никогда бы не стал без конца биться о кирпичную стену. Он сам мне об этом сказал. Он никогда так не поступает. В нем больше практичности, чем упрямства.

Поэтому я начинаю задаваться вопросом, не получил ли он травму. Не пострадал ли. Вдруг что-то помешало ему вернуться.

С таким же успехом он вообще мог погибнуть.

Эта мысль так меня расстраивает, что я даже не могу в нее поверить. Я в это не верю. Гораздо более вероятной альтернативой является то, что он упал или что-то обрушилось на него сверху. И он застрял где-то там, в снегу.

Он еще не умер, но скоро умрет, если я не найду его.

Я веду мысленную борьбу с самой собой, пока солнце опускается к гористому горизонту. На улице стало еще теплее. Даже сейчас не становится намного холоднее. Путешествовать в темноте небезопасно, но так высоко в горах вряд ли можно встретить хищников, будь то люди или животные. И сейчас еще достаточно светло, так что я, вероятно, смогу добраться до курорта до наступления полной темноты.

Кроме того, я знаю, как защитить себя.

Если Эйдан застрял где-нибудь с травмой или в ловушке, он может не пережить эту ночь. Я не собираюсь откладывать это до утра. Не в моих правилах пассивно ждать, особенно когда я могу что-то сделать.

Поэтому я сворачиваюсь, складываю кое-что из наших оставшихся продуктов в небольшой пакет и раздуваю огонь посильнее, решив оставить его гореть, чтобы был шанс, что в помещении будет тепло, когда мы вернемся. Даже если мы не вернемся в ближайшее время, чем дольше печь будет нагревать эту комнату, тем медленнее она будет остывать, когда огонь погаснет.

Когда я отправляюсь в путь, уже смеркается. Снег отражает остатки света, создавая странный мир, наполненный яркими краями и глубокими тенями. Моя нога чувствует себя хорошо — все еще болит, но уже не так сильно. И я уверена в себе. Настроена решительно.

Я знаю, что поступаю правильно.

Я иду всего около десяти минут, когда замечаю какое-то движение вдалеке. Уже достаточно стемнело, и я не могу разглядеть, что это такое, пока оно не приближается.

Затем мне, наконец, удается разглядеть фигуру человека.

Я знаю, кто это, задолго до того, как успеваю рассмотреть какие-либо детали его тела или лица.

Эйдан.

Я стою неподвижно и жду его.

Заметив меня, он ускоряет шаг. Когда он оказывается достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его лицо, оно выражает спешку. Почти потребность. Он переходит на бег.

Поскольку я вижу выражение его лица, я готова к встрече с ним, когда он добирается до меня. Он заключает меня в крепкие объятия.

Я обнимаю его в ответ, чувствуя такую же нужду, как и он, но в то же время невероятно волнуясь из-за неприкрытых эмоций.

Эйдан не должен так себя чувствовать.

И я тоже.

В том, что мы делаем, нет никакого смысла.

— Что это за безумие, милая? Ты же не собиралась на самом деле взбираться на эту чертову гору в темноте? — его голос слегка хриплый, но тон непринужденный, веселый.

Это облегчение, прорывающееся сквозь необъяснимое эмоциональное напряжение.

Я стряхиваю с себя дрожь и бросаю на него нетерпеливый взгляд.

— А что, по-твоему, я делаю? Я иду тебя спасать.

Он тепло смеется и еще раз коротко приобнимает меня одной рукой. Затем разворачивает меня и кладет руку на мою спину, пока мы идем к церкви.

— Я не нуждался в спасении.

— Ну, ты сильно задержался, и ты, знаешь ли, не самый сообразительный. Мне показалось, что тебе может понадобиться помощь кого-то более компетентного.

Он все еще посмеивается. Продолжает бросать на меня быстрые взгляды. Почти с надеждой.

— Извини, что я так задержался. Здание обрушилось, так что мне пришлось нелегко, пока я добирался до винного погреба.

— Я так и думала, что дело в чем-то подобном.

— Тогда к чему эта бесстрашная спасательная операция?

Я качаю головой. Пожимаю плечами и избегаю его взгляда. Бормочу:

— Я не знаю. Я все время представляла тебя со сломанной ногой или погребенным под рухнувшей крышей. Мне казалось подлым и мелочным позволить тебе замерзнуть или умереть с голоду там, наверху.

Он проводит рукой между моих лопаток вверх, к затылку. Использует ее, чтобы повернуть мою голову к себе лицом.

— Ты можешь признать, что беспокоилась обо мне, милая.

Я рычу, в основном, чтобы скрыть волну смущения.

— Это говорит твое эго.

— Разве?

— Да.

— Окей, — он, кажется, прячет улыбку. — Я боялся, вдруг ты заподозришь, что я прихватил вино и ушел, оставив тебя.

Я с трудом сглатываю и не отвечаю.

Он останавливается и поворачивает меня к себе лицом, приподнимая мой подбородок рукой в перчатке.

— Ты так и думала?

Я смотрю на него снизу вверх. Понятия не имею, что ответить. Утверждать, что я так думала, было бы безопаснее, но это также абсолютная ложь.

Я как никогда волнуюсь. Меня почти трясет от этого. Такое чувство, что здесь происходит что-то очень важное, и я хочу этого и боюсь одновременно.

— Брианна? — хрипло спрашивает Эйдан.

Я поджимаю губы и слегка качаю головой, опуская глаза.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так страшно. Даже когда моя жизнь была в опасности, я не чувствовала ничего такого.

— Если бы ты думала, что я бросил тебя, ты бы спускалась с горы, а не поднималась на нее, — бормочет он, сам додумывая ответ. — Так это значит, что ты действительно пошла спасать меня.

С мимолетным раздражением я выдергиваю подбородок из его руки.

— Именно это я и говорила тебе с самого начала.

— Но ты превратила это в шутку. Это было реальным. Ты действительно беспокоилась обо мне.

— Ты думаешь, я хотела, чтобы с тобой что-то случилось?

— Неделю назад, я уверен, ты бы и глазом не моргнула, если бы меня стерло с лица земли.

Я хмурюсь.

— Я бы моргнула.

— Возможно. Но ты бы не слишком возражала.

— Так к чему ты клонишь? Ты бы не возражал, если бы со мной что-нибудь случилось.

— Да, я бы возражал. Я всегда был слишком поглощен тем, где ты была и что делала.

— Ты не можешь так переосмысливать нашу историю. Ты никогда не заботился обо мне, если не считать негодования в мой адрес.

— Я действительно негодовал из-за тебя, — признается он, по-прежнему говоря гораздо серьезнее, чем мне хотелось бы, но в то же время почти весело. — Ты совершенно сводила меня с ума. И я продолжал убеждать себя, что это потому, что ты отнимала у меня работу и мою территорию, но это всегда было нечто большее. Я не мог перестать думать о тебе. Я пытался жить своей жизнью так, как жил всегда, но в голове у меня возникали твои образы. Или я начинал задумываться о том, как у тебя дела. Почему ты сделала то, что сделала. У меня было это нелепое, отчаянное желание узнать тебя. Всю тебя.

Я сглатываю. Мои щеки горят, и не только от вечернего воздуха.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, не преувеличиваю. Подумай об этом. Твои слова про то, что эта территория более чем достаточно велика для нас двоих, были абсолютной правдой. Так какого черта мне надо было так упорно с тобой бороться?

— Я… Я никогда этого не понимала. Я знаю, что у меня были свои проблемы. Я никогда не могла уступить перед тобой и быть разумной, даже когда ты пытался вести переговоры. Но я никогда не могла понять, почему это было так важно для тебя.

— Я не хотел понимать. Я инстинктивно чувствовал, что ты представляешь для меня какую-то угрозу, но я не мог признать, что ты представляешь угрозу для моего сердца. А не для моей работы.

— Эйдан, — дрожь внутри меня распространилась так, что мои пальцы теперь трясутся, а губы дрожат.

— Все в порядке, милая. Ты долгое время ненавидела меня, и чувства не меняются вот так просто. Достаточно того, что ты беспокоилась обо мне. Что ты знала, что я тебя не бросил. Я воспринимаю это как очень обнадеживающий знак.

Никто никогда не смотрел на меня так, как Эйдан смотрит на меня сейчас. Глазами, полными чувств. Теплыми, нежными и все еще слегка забавляющимися. Полными надежды. Чего-то похожего на преданность.

И благоговение.

Трепет.

Как будто он не может поверить, что я с ним.

Я должна ответить на это. Я должна. Но я все еще слишком напугана и сбита с толку, чтобы выразить что-то похожее на то, что он сказал мне.

Поэтому мне удается выдавить:

— Я была напугана. Испугалась, что ты пострадал. Я бы не смогла с этим жить.

Маска на его лице на мгновение трескается. Затем он протягивает руку, чтобы обнять меня — быстро и так крепко, что я едва могу дышать.

Затем он отстраняется, берет мое лицо в ладони и целует меня. Его губы холодные, сухие и жаждущие. Я поднимаю руку, чтобы слегка коснуться его подбородка.

Когда мы отстраняемся, мы оба улыбаемся. Он снова кладет руку мне на спину, и мы продолжаем идти по направлению к церкви.

Мы уже внутри, когда он снимает с плеч лямки рюкзака, чтобы поставить его на землю, и говорит:

— Ты даже не спросила, добыл ли я вино.

— Ну, я подумала, что добыл. Рюкзак выглядит полным.

— Так и есть, — он расстегивает молнию и показывает мне, что внутри.

— Ого. Сколько у тебя всего?

— Одиннадцать. Это все, что было легко достать. Агата просила только восемь, так что нам останется три.

— Отлично, — пока мы разговариваем, я снимаю свои заснеженные ботинки, куртку, шапку и перчатки. — Вино должно быть нарасхват, поскольку в последнее время его так трудно достать.

— Да, — он морщится, снимая куртку с плеч.

— Что такое?

— Ничего. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что ты вздрогнул, как будто что-то ушиб. Ты пострадал?

— Нет, — несмотря на свои слова, он двигается осторожно, сбрасывая куртку на пол, а затем наклоняется, чтобы расшнуровать и снять ботинки.

— Эйдан?

— Я получил несколько синяков, когда передвигал обломки. Ничего серьезного, — его тон деланно беззаботный, но я ему не верю.

Он напряжен, следит за тем, как двигается.

Вряд ли он хорошо отреагирует на то, что я потребую отчета о травмах, которые, по его словам, незначительны, поэтому я не переспрашиваю его. Я просто внимательно наблюдаю, как он снимает мокрые перчатки, носки и шарф, который он намотал на шею.

Когда он снимает с себя толстовку, оставляя только светло-серую футболку и джинсы, я резко втягиваю воздух.