Я издаю странный хныкающий звук.

Эйдан отрывается от меня резким движением и приглушенно стонет.

— Прости, милая.

— Все в порядке.

— Я не хотел этого делать.

— Я знаю.

— Мне не следовало так на тебя набрасываться, — он напряженно садится рядом со мной. Не смотрит на меня. — Я не из таких мужчин.

— Я знаю, что ты не такой, — я протягиваю ладонь, чтобы коснуться его руки. — Ты думаешь, я этого не знаю?

Он поворачивает голову. Встречается со мной взглядом, в котором читается напряженный вопрос.

— Эйдан, я на собственном опыте убедилась, на что способны эгоистичные, склонные к насилию мужчины, когда у них появляется власть над женщинами. Над кем угодно. Я знаю, как их распознать. И даже когда я ненавидела тебя, я никогда не считала тебя одним из них.

Настроение между нами меняется так резко, что дух захватывает.

Губы Эйдана слегка приоткрываются. Затем он спрашивает:

— Не считала?

— Нет. Я знаю, как отличить одно от другого. И, да, я думала, что ты мудак, но не такой мудак. Ты другой.

— Надеюсь, что так, — он издает хриплый звук и потирает лицо. — Потому что ты всегда была самой красивой женщиной, которую я когда-либо знал, и ты возбуждала меня задолго до того, как ты вообще понравилась мне. Даже тогда, когда ты лишь выводила меня из себя.

У меня перехватывает горло. Я сглатываю.

— Серьезно?

— Да, — он меняет позу, поворачиваясь ко мне ближе. Однако он не протягивает руку, чтобы прикоснуться ко мне. — А теперь… теперь мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме того, как сильно я хочу затащить тебя в постель. Но мне также ненавистна мысль о том, что я окажусь одним из тех мужчин, которые использовали тебя в прошлом. Я знаю, через что ты прошла, и понимаю, почему ты не хочешь снова быть с другим мужчиной. Я полностью уважаю это.

Глубинное чувство сотрясает мою грудь, мои внутренности, мою голову, мою киску, воздух между мной и ним. Это слишком. Я не могу сдержать это. Я даже говорить не могу из страха, что все это обрушится, как приливная волна.

— Так что я никогда не буду приставать к тебе, милая. Я никогда не буду одним из таких мужчин. Тебе никогда не придется беспокоиться об этом, поэтому тебе не нужно отстраняться. Просто сейчас это… сложно. Учитывая, что мы застряли в таком тесном пространстве, — его глаза были опущены, когда он заканчивал свое заявление, но теперь он снова поднимает их, бросая быстрый, почти застенчивый взгляд.

Я нервно облизываю пересохшие губы.

— Л-ладно. Спасибо. Я не собираюсь… отстраняться.

Учитывая то, что я сейчас чувствую, я думаю, что могла бы заняться с ним сексом и получить от этого удовольствие, но страх перед новизной — перед силой моих чувств — слишком велик, чтобы я могла преодолеть его и попросить Эйдана о том, чего хочу.

Я не привыкла быть такой искренней. Настолько выставленной напоказ. Уязвимой.

Но мое желание этого так же сильно, как и страх.

Я хочу еще большего.

Я хочу, чтобы он заглянул мне в душу. Узнал меня полностью.

Так же глубоко, как я знаю его.

***

В ту ночь Эйдан снова спит со мной под одеялом. Никто из нас больше не задается вопросами на этот счет.

Возможно, нам обоим это нужно.

Мне нравится чувствовать, как его тело прижимается к моей спине, крепко обнимая меня. Это не просто тепло и уютно. Это безопасно.

Защищенно.

Заботливо.

Вот что я чувствую, и я на самом деле не знаю почему.

Мы с Эйданом даже не должны нравиться друг другу.

Теперь все изменилось — как для него, так и для меня. Возможно, раньше мы и были соперниками, но теперь это не так. Я даже не уверена, что мы исключительно друзья.

Между нами есть что-то большее. Что-то более глубокое.

Это все еще развивающееся. Невысказанное. И это все еще пугает меня, когда я слишком много думаю об этом. Но отрицать это невозможно.

Возможно, именно эти беспокойные мысли не дают мне уснуть сегодня ночью. Или, может быть, это потому, что я сплю все ночи и дремлю днями с тех пор, как мы пришли в эту церковь.

Какова бы ни была причина, я не могу заснуть даже после того, как тело Эйдана расслабляется у меня за спиной. Его дыхание такое ровное, что я думаю, он спит, поэтому вздрагиваю, когда он спрашивает в тишине:

— Что тебя беспокоит, милая?

— Ничего.

— Почему ты мне врешь? Ты действительно думаешь, что я не могу распознать, когда ты говоришь мне неправду?

Я размышляю над этим вопросом. Это нервирует. То, что он может видеть, лгу я или нет.

— Я не то чтобы обеспокоена, — объясняю я. — Просто отвлечена.

— На что?

На него. Но признавать это слишком рискованно.

— На все. Я застряла здесь с тобой. Больше не чувствую, что ты враг.

— Ты была счастливее, когда ненавидела меня?

— Нет. Но это казалось… — я сглатываю. — Безопаснее.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю… Я продолжаю думать, что сопротивлялся тебе так сильно, потому что для меня так тоже было безопаснее.

— Почему?

Он отвечает не сразу. Затем, наконец, бормочет:

— Установить эмоциональную связь гораздо сложнее — гораздо опаснее — чем видеть в ком-то врага. Сопереживание делает уязвимыми и нас, и другого человека.

Я облизываю губы. Чувствую себя немного неуверенно, поэтому снова прижимаюсь к нему.

Он продолжает:

— Особенно когда — как мы с тобой — ты так долго пытаешься избежать этого.

— Да. Я думаю, мы в чем-то похожи.

Эйдан убегал от своего прошлого и своей боли так же усердно, как и я. Пока, наконец, здесь, на этой горе, здесь, в этой церкви, нас обоих не заставили остановиться.

— Мы похожи. Во многих отношениях, — он кладет свою голову мне на плечо, как будто нежно утыкается носом в мои волосы. — Но в других отношениях мы совсем разные.

— В каких отношениях?

— Ты никогда не переставала быть хорошим человеком, пока бежала.

— Ты не…

— Ты серьезно споришь со мной по этому поводу? Ты прекрасно знаешь, с какими людьми я работал, в том числе и с теми, кто причинил тебе больше всего боли.

— Но это было раньше. В последнее время ты этого не делаешь. И я последняя, кто стал бы осуждать кого-то за то, что он делает все необходимое, когда его загоняют в угол. Инстинкт самосохранения иногда… иногда ломает нас.

— Может быть. Но тебя он не сломил полностью. Не так, как сломил меня.

Мне не нравится горечь в его тоне, но я понятия не имею, как с этим спорить. Эйдан говорит чистую правду. Он сделал много такого, чего не должен был делать, потому что старался ни о чем не заботиться.

Возможно, сейчас я понимаю его, сочувствую ему, но это ничего не меняет.

— Я не знаю, — бормочу я наконец. — В этом трудно разобраться. Но я не думаю, что… как я уже говорила тебе раньше, я всегда знала, что в тебе есть нечто большее, чем бессердечный человек, которым ты пытаешься быть.

— Я надеюсь на это, — говорит он почти шепотом.

Слова повисают в тишине и почти полной темноте. Они поднимаются к сводчатому потолку этого святилища и вибрируют там.

Мы долго лежим вместе в тишине.

Он спит не больше, чем я, когда я, наконец, говорю:

— Странно вот так спать в церкви.

— Да, это так.

— Твоя семья воспитывала тебя в религиозности?

— Нет, — легко отвечает он, и напряженность, которая была до этого, сменяется уютной безмятежностью. — Мои родители совсем не были набожными. Они верили в то, что нужно получать удовольствие от жизни и зарабатывать деньги.

Интересно, знает ли он вообще, живы ли они сейчас — умерли ли они до Падения или бежали из Англии до удара астероида — но я не хочу портить нам настроение этим вопросом. Вместо этого я спрашиваю:

— Ты был близок с ними?

— Довольно близок. Я любил их и никогда не сомневался, что они любят меня. Но они были в высшей степени недуховными. Мы никогда не ходили в церковь, не дискутировали над вселенскими вопросами и не размышляли о вечности, — он делает паузу. — А что насчет тебя?

— Мы относительно регулярно ходили в церковь. Мои родители были христианами, но не такими набожными, как некоторые из наших друзей. Я выросла, веря в Бога. Я верила, что Иисус умер, чтобы спасти меня.

— А теперь?

Я пожимаю плечами и борюсь с желанием съежиться.

— Ну, теперь я уже не уверена во всем этом.

— Может, и не уверена. Но, возможно, эта вера все равно сформировала тебя.

— Что ты имеешь в виду? — я так удивлена этим комментарием, что оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него через плечо.

Он спокойно смотрит мне в глаза.

— Ты веришь в то, что надо поступать правильно, независимо от того, какую сильную боль причинил тебе мир. Ты веришь в самопожертвование ради людей, которых любишь.

Я оборачиваюсь и хмуро смотрю на пустое пространство перед собой.

— А ты нет?

— Я много размышлял над этим вопросом и думаю, что мой ответ — «нет».

— Ты спас мне жизнь на горе.

— Я знаю, что это так. Но ты тоже помогла мне. И я всегда хочу отдавать свои долги. Но для меня никогда не было никакой погони за безнадежными случаями. Никаких попыток пробить кирпичную стену. Я не уверен, что это в моих силах… принести себя в жертву.

Он предельно честен. Пугающе честен.

Я не знаю, как на это ответить, но я хочу. Я хочу утешить его, потому что его саморефлексия явно причиняет ему боль.

— Я не уверена, что кто-то действительно знает о себе такие вещи. Пока не наступит момент, когда им придется принимать решение. Но самопожертвование не происходит в вакууме. Это делается только из любви.

Он отодвигается от меня. Делает странный, прерывистый вдох.

— И ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что способен на это чувство, — добавляю я.

Мне кажется, что он улыбается почти пронзительно.

— Да. Может, ты и права.

Мы больше не разговариваем, и в конце концов я засыпаю.

***

На следующее утро Эйдан хочет сам подняться на гору и забрать вино с горнолыжного курорта.

Я категорически протестую.

Моей ноге намного лучше, но она еще не полностью зажила. Мне все еще больно при ходьбе, хотя сейчас это уже терпимо. Если он куда-то собирается, то я иду с ним.

— Не будь иррациональной, милая, — он выходил на улицу, чтобы узнать погоду и посмотреть на старую дорогу. Его волосы растрепаны ветром, а лицо раскраснелось от холода и ветра. — На земле все еще лежит снег. Идти можно, но хватит одного падения, чтобы ты снова повредила ногу.

— Я могу быть осторожной.

— Да, но зачем тебе рисковать? Я могу добраться туда и обратно всего за несколько часов. И потом мы сможем уйти завтра, после еще одного дня оттепели.

— Если ты сможешь сделать это за несколько часов, то и я смогу сделать это за чуть более долгое время.

Теперь он хмуро смотрит на меня, явно раздраженный моим упрямством.

— Но зачем тебе это делать?

— Потому что это не только моя работа, но и твоя.

— Можешь забрать вино. Мне на него уже наплевать. Но ты получила травму, и для тебя безопаснее остаться здесь.

Я сидела на кровати, когда мы начали этот разговор, но теперь встаю, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что я не принимаю решения, исходя исключительно из безопасности.

Он потирает губы и подбородок, глядя в сторону, как будто размышляет.

— В условиях необходимости — конечно. Но не в такой ситуации. Почему так важно, кто из нас достанет это гребаное вино?

Я смотрю на него, раздираемая раздражением, замешательством и тем же нервным возбуждением, которое испытываю уже несколько дней.

Он пристально смотрит на меня, и его тело внезапно напрягается. Он делает шаг назад.

— Ты же не думаешь, что я возьму вино и отправлюсь обратно в лагерь, оставив тебя здесь одну. Ты же не можешь серьезно так думать. Ведь нет?

По правде говоря, эта идея ни разу не приходила мне в голову. Ни разу. Но осознание этого настолько сбивает с толку, настолько смущает, что я не могу признаться в этом. Даже самой себе.

Четырех дней, проведенных с мужчиной в снежную бурю, не должно быть достаточно, чтобы превратить его из соперника в друга. Или во что-то большее. Это не должно изменить мировоззрение, сформированное за всю жизнь, на протяжении которой мужчины использовали меня.

Почему, черт возьми, я доверяю ему сейчас? В этом нет абсолютно никакого смысла.

Поэтому я выдавливаю из себя:

— Почему… почему я не должна так думать?

Он подходит ближе и протягивает руку, чтобы взять мое лицо в ладони. Это не столько ласка, сколько требование.

— Ты знаешь почему, — хрипло произносит он. — Брианна, милая, ты знаешь почему.

У меня перед глазами все расплывается. Я не понимаю, как это могло случиться, как я могу такое чувствовать.

Как этот человек, который так реагирует на Эйдана, на самом деле может быть мной.

Он кажется таким уверенным в том, что я знаю и понимаю его чувства ко мне.

Как будто не может быть никаких сомнений.

Я дрожу, трясусь всем телом. Дрожь распространяется по моим коленям и рукам. Я часто и прерывисто дышу.

— Я вернусь, — добавляет Эйдан хриплым шепотом. — Я вернусь после обеда с вином. Тогда мы сможем решить, что с ним делать. Нет причин подвергать тебя риску дальнейших травм. Ты можешь доверять мне, милая. Ты можешь доверять мне. Я вернусь к тебе.

Я сглатываю комок в горле. Я едва могу разглядеть его лицо из-за тумана в глазах. Но мне удается кивнуть.

— Это означает «да»? — спрашивает он другим тоном.

— Да. Это означает «да».

Капитуляция бросает вызов всему, во что я когда-либо верила о себе. Я никогда не отступаю. Я никогда не полагаюсь на кого-то другого. Я никогда не отказываюсь от вызова.

Я никогда не доверяю мужчине полностью.

Я даже не знаю, почему делаю это сейчас, но я чувствую, что это необходимо. Неизбежно. Как будто извилистая дорога моей жизни, ведущая в гору, привела меня прямо к этому моменту. К настойчивому взгляду Эйдана. К его ладони на моей щеке. К подавляемому отчаянию в его мольбе, чтобы я доверилась ему.