Через минуту его тело начинает меняться. Становится менее уютным. Почти напряженным. Не знаю почему, но мне это не нравится. Я снова ворчу и беспокойно ерзаю рядом с ним.

И тут я обнаруживаю кое-что новое. При движении это задевает меня за талию.

— Упс, — говорю я.

Он издает удивленный смешок.

— Упс, говоришь?

— Ну, ты не был таким, когда проснулся, и я полагаю, ты не собирался ни с того ни с сего первым делом с утра организовывать себе стояк.

— Нет. Я не собирался. Это было совершенно непроизвольно.

— Я так и думала. Так что «упс» было уместно.

— Совершенно верно.

Я хихикаю и ослабляю хватку. Кажется, в его планах на это утро нет никаких мыслей о сексе со мной, но нет причин продолжать тереться о него.

Это кажется не очень товарищеским поведением.

— Спасибо, но в таком состоянии расстояние не поможет, — он стонет и садится. — Мне придется встать. Черт возьми.

Я хихикаю. Не знаю, почему именно. Должно быть, дело в самоуничижительной сухости его тона.

— Ладно. Что ж, поразвлекайся там. Я собираюсь спать дальше.

Он хмуро смотрит на меня, но без всякого раздражения.

— Большое спасибо за сочувствие.

— Я должна сочувствовать эрекции? Ты ведь не из тех парней, которые считают, что удовлетворение потребностей твоего члена должно быть главным в мире, не так ли?

— Нет, конечно, нет. Но мне придется выйти на мороз, чтобы позаботиться об этом.

Я, кажется, не могу перестать смеяться.

— На самом деле тебе не обязательно выходить на улицу. Иди в одну из задних комнат.

— Я подумал, что это может тебя смутить.

Я замолкаю, понимая, что, несмотря на его утреннюю сварливость, он искренне внимателен ко мне. Он знает, что у меня проблемы с сексом — он слышал мою историю и был свидетелем моей реакции на то, как несколько недель назад я услышала Дел и Коула, — и он готов поставить себя в невероятно неловкое положение, чтобы уберечь меня от чего-то, связанного с интимом.

— Не смутит. Если только у тебя нет привычки кричать или стучать по стене, когда ты дрочишь, тогда у меня не будет проблем.

Он давится смехом.

— Зачем мне стучать по стене?

— Понятия не имею. Но некоторые мужчины странные. Серьезно, не замерзай до смерти из-за меня. Задняя комната сгодится.

— Ладно. Спасибо.

Я все еще слегка улыбаюсь, когда он довольно скованно проходит к передней части святилища, а затем через боковую дверь.

По правде говоря, мне совсем не неприятно это интуитивное напоминание о сексе. Я не испытываю ни малейшего отвращения, ни раздражения, ни нетерпения, ни желания выбросить это из головы.

Я немного взволнована.

Не возбуждена. Просто взволнована.

Потому что Эйдан не проснулся с эрекцией. Он возбудился после пробуждения, когда прижимался ко мне.

Конечно, может быть, в этом нет ничего личного. Может быть, дело в том, что я наделена женским телом. На самом деле я ничего не знаю о его сексуальной жизни, но, думаю, до меня дошли бы слухи, если бы у него была привычка спать с кем попало во время своих путешествий. В конце концов, люди говорят о таких вещах — как после Падения, так и до него.

Вполне возможно — даже вероятно? — что у него не было секса с тех пор, как его жена умерла почти шесть лет назад.

Физическая реакция не обязательно что-то значит.

Но я все еще немного взволнована, как раньше, когда предвкушала новый эпизод понравившегося мне телешоу.

Как будто мне не терпится увидеть, что будет дальше.

***

После шторма действительно выглянуло солнце, но ветер все еще дует сильными порывами, а температура ниже нуля. Сегодня у нас нет абсолютно никаких шансов выбраться отсюда.

Моя нога все еще ужасно болит, но уже лучше, чем вчера. Я могу стоять, перенося вес тела на больную ногу. Я могу прихрамывать, хотя это и болезненно.

Улучшение — это облегчение. Это значит, что я не настолько серьезно травмировалась, чтобы не восстановиться.

Мы приятно проводим день, заботясь о самом необходимом, готовя наши скудные блюда, валяясь без дела, болтая или дремля.

Это неплохой день. Вообще.

Когда солнце садится и становится холоднее, Эйдан кладет свое одеяло на мое и забирается под него вместе со мной, как прошлой ночью.

Я не подвергаю это сомнению. Я определенно не жалуюсь.

Мне это нравится — и не только из-за тепла.

Я думала, что, может быть, он будет избегать этого после того, как возбудился этим утром, но он этого не делает. И когда я просыпаюсь посреди ночи и понимаю, что он снова возбужден, и его эрекция прижимается к моей заднице, я не расстраиваюсь.

Я снова возбуждена. Даже больше, чем утром. Мое тело на самом деле реагирует, моя киска смягчается. Сжимается, как будто инстинктивно хочет втянуть его внутрь.

Все это происходит, когда я наполовину сплю. Я просыпаюсь только тогда, когда Эйдан отстраняется и встает. Он, должно быть, думает, что я все еще сплю, потому что не произносит ни слова. Просто идет в заднюю комнату.

Должно быть, он снова мастурбирует там, потому что его тело теплое и расслабленное, когда он возвращается ко мне в постель и прижимает мое тело к своему, обнимая меня, как это было раньше.

Я хочу сказать что-нибудь легкое и забавное, но не делаю этого. Я прижимаюсь к нему спиной и снова засыпаю.

***

На третий день моей ноге становится еще лучше. Я могу лучше переносить на нее вес. Встаю без особой боли. Ходить по-прежнему трудно, но не невозможно.

На улице потеплело, но не настолько, чтобы снег хорошо таял, и ветер по-прежнему очень сильный. Утром мы с Эйданом пришли к единому мнению, что выбраться из этой церкви сегодня все равно невозможно.

Мы все еще застряли, и я даже не слишком возражаю против этого факта.

Утро проходит почти так же, как и предыдущие. В ближайшие несколько дней у нас все в порядке с едой, но потом мы начнем голодать. В полдень я беспокоюсь, что от меня начинает пахнуть, поэтому спрашиваю, не мог бы Эйдан принести немного снега в тазик и дать ему растаять, чтобы я могла привести себя в порядок, не тратя нашу питьевую воду.

Он соглашается, что это хорошая идея, хотя и спрашивает, не является ли это косвенным намеком на то, что это от него воняет.

От него действительно довольно сильно пахнет, но меня это не сильно беспокоит.

Забавно, как быстро ко всему привыкаешь. В старом свете запах тела был бы неприятен, но сейчас это просто факт существования. Каждый человек в той или иной степени пахнет, если только он не принял ванну с мылом буквально только что. Нос адаптируется. И это заметно только в том случае, если кто-то пахнет намного сильнее, чем все остальные.

Я уже привыкла к запаху Эйдана. Это знакомо. Естественно. Иногда у меня внутри все сжимается от странного чувства собственничества.

Я никогда раньше не испытывала ничего подобного к мужчине. Ни разу в жизни.

Мы принимаем импровизированную ванну и одеваемся. Я расчесываю волосы.

Пока я причесываюсь, Эйдан бродит по периметру церкви, возможно, что-то проверяет, а может, просто разминает ноги. Он там задерживается дольше, чем я ожидала, так что в конце концов я откладываю расческу и хромаю к наружной двери, чтобы высунуть голову и посмотреть.

Он в поле зрения, стоит в нескольких метрах от меня и смотрит на заснеженные горы. Он расчистил тропинку, пройдя по ней несколько раз и утоптав снег.

— Все в порядке? — спрашиваю я его.

Он заметно вздрагивает от удивления, но оборачивается с непринужденной улыбкой.

— Да. Все в порядке. Просто вышел подышать свежим воздухом. Ты в порядке?

— Я в норме, — я хмуро смотрю на него. Не знаю, почему, но я могла бы поклясться, что он сейчас был мрачен. Как будто его что-то беспокоило.

И я хочу знать, что именно.

Однако, если я потребую ответа, это ни к чему не приведет. Возможно, он самый замкнутый человек из всех, кого я когда-либо встречала. Поэтому я воздерживаюсь от дальнейших вопросов и возвращаюсь внутрь. Он следует за мной, стряхивая снег с ботинок, а затем снимает их, прежде чем войти в святилище, где мы разложили наши вещи.

Он наклоняется и поднимает мою расческу, которую я оставила на полу, и аккуратно кладет ее рядом с моим рюкзаком.

По этому легкому жесту я понимаю, что он делает это постоянно. Он аккуратен по натуре, инстинктивно наводит порядок и собирает разбросанные вещи, не придавая этому особого значения и даже не привлекая к этому внимания.

Дел всегда была такой. Ей нравится, чтобы все было на своих местах, и она всегда наводит порядок в своем окружении. Она содержит коттедж в идеальном порядке и иногда расстраивается, если я отвлекаюсь и забываю убрать свои вещи.

Я не так сильно забочусь о том, чтобы все было в идеальном порядке, но я ценю, что у меня есть хорошее, чистое жилье, поэтому я стараюсь не допускать чрезмерного бардака.

Эйдану, очевидно, тоже нравится, когда вещи находятся на своих местах. Оглядываясь назад, я понимаю, как хорошо он организовал даже нашу минимальную обстановку и как все время поддерживал порядок.

Глупое желание заставляет меня взять расческу, несколько раз провести ею по распущенным волосам, а затем положить ее обратно на пол, где я оставила ее раньше.

Я ничего не говорю и не заостряю на этом внимание. Я встаю, чтобы поворошить угли в печи. Поскольку сейчас уже не так холодно, мы не так усердно поддерживаем пламя.

Через несколько минут Эйдан берет расческу и кладет ее на место.

Я хихикаю про себя. Затем возвращаюсь к себе в постель и заплетаю волосы в две французские косички, которые обычно ношу. Затем кладу расческу обратно на пол.

Быстро придумывая предлог, чтобы уйти, я упоминаю, что собираюсь поискать в подсобке что-нибудь почитать, чтобы скоротать время.

— Библия. Гимны. Или литургия. Выбор за тобой.

— Хм. Ну, я все равно поищу.

— Дерзай.

Ситуация с книгами обстоит именно так, как предупреждал Эйдан. Я беру с полки Библию, потому что это самый интересный из доступных вариантов.

Когда я возвращаюсь, расческа снова лежит рядом с моим рюкзаком.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы Эйдан не догадался, что я втайне покатываюсь со смеху. Я сажусь и перелистываю страницы Библии. Я помню много библейских историй, которые слышала в церкви в детстве, но не знаю, как найти какую-либо из них в море слов.

Я осторожно протягиваю руку, беру расческу и кладу ее обратно на пол.

Затем я перевожу взгляд на Эйдана и понимаю, что он наблюдает за мной.

Его глаза сужаются.

Я начинаю хихикать.

— Я все думал, не нарочно ли ты это делаешь, — говорит он.

— Я ничего такого не делала.

— Ну-ну.

— Почему ты такого мнения обо мне?

Он полулежал на подушках, но теперь встает. Наклоняется, чтобы взять расческу.

— Ей здесь не место.

— Это моя расческа. Само собой, я сама решаю, где ей быть.

— Пол является общественной собственностью. Личным вещам здесь не место.

Мои попытки сдержать смех бесполезны. Смех продолжает вырываться наружу, когда я встаю, чтобы взять расческу.

Он поднимает руку с расческой, чтобы я не могла до нее дотянуться.

— Эй, это мое, — я снова хватаюсь за нее.

Он уклоняется от меня и направляется к моему рюкзаку, чтобы вернуть расческу на избранное им место.

Я преграждаю ему путь.

— Брианна, — его глаза смеются, но остальная часть его лица выражает неодобрение. — Расческа отправляется туда.

— Я сама решаю, куда класть расческу, — я снова пытаюсь схватить ее в быстром выпаде, но он в последний момент отдергивает руку, отчего я чуть не спотыкаюсь.

Другой рукой он подхватывает меня за талию, не дав упасть. Затем он не отпускает меня, не давая мне дотянуться до расчески.

— Ах ты, большой задира, — взрываюсь я, все еще беспомощно хохоча и также пытаясь ускользнуть, чтобы забрать расческу. — Твои длинные руки дают тебе несправедливое преимущество.

— Я должен чувствовать себя виноватым из-за этого?

— Да, ты должен чувствовать себя виноватым. Это моя расческа.

— Я пытаюсь вернуть ее, — теперь он уже открыто смеется, пытаясь удержать меня.

У нас происходит небольшая глупая потасовка, которая заканчивается тем, что я теряю равновесие и падаю навзничь на свою постель.

Эйдан быстро хватает меня, чтобы я не ударилась, хотя подушки почти наверняка защитили бы меня от удара.

В любом случае, мы оба оказываемся на постели, я на спине, а Эйдан сверху.

И у него все еще в руках моя проклятая расческа.

Задыхаясь от смеха, я снова хватаю расческу, и на этот раз мне действительно удается вцепиться в нее.

Я тяну, а Эйдан с минуту сопротивляется, пока, наконец, не смягчается и не отпускает руку.

Я издаю победный возглас.

— Я позволил тебе победить, — бормочет он, но в его глазах все еще светится веселье, а уголки губ смягчаются.

— Так говорит проигравший, — я улыбаюсь ему, полностью поглощенная нашим шутливым состязанием и не думая ни о чем другом.

Но затем я замечаю, как меняются его глаза. Они становятся более горячими. Он смотрит на меня неожиданно голодным взглядом. Его щеки вспыхивают еще ярче, и он замирает очень неподвижно.

Я вдруг осознаю, что половина его веса приходится на мое тело. Он опирается на одну руку, но наши ноги переплетены, а бедра находятся на одной линии.

Сегодня на нем джинсы, но спереди они становятся все более выпуклыми. Я чувствую это — чувствую, как он прижимается ко мне.

И я хочу этого.

Хочу его.

В некотором смысле, это лишь отчасти физическое влечение.

Желание к нему переполняет меня. Поглощает меня целиком. Это сбивает с толку, пугает и совершенно ново для меня.

Даже когда я иногда возбуждалась с кем-то из мужчин, с которыми у меня завязывались отношения, это была в основном пустая физическая реакция.

Я никогда не чувствовала себя так. Захваченной желанием настолько, что оно аж переполняет меня.