В первую очередь разделим женщин на Пандору и всех остальных.
Пандора у Гесиода — это не обычная женщина. Как минимум потому, что она создана богами. В случае с женскими божествами мы наблюдаем в разных культурах, как с ростом прогресса единый образ раскалывается на несколько разных, хранящих суть основного. Джейн Харрисон считает, что у древних греков произошло то же самое. Была одна богиня, а стало много разных: Гея, Деметра, Персефона… и Пандора[46].
Навело ее на эти мысли то, что именно открывала Пандора. В переводах с древнегреческого фигурируют такие термины, как «урна» у Гомера, «сосуд» у Гесиода, а мы привыкли говорить «ящик Пандоры». Но в оригинале на древнегреческом и у Гомера, и у Гесиода упоминается одна и та же емкость — πίθος (пифос). Пифос — это большой глиняный кувшин, в рост человека, который использовался для хранения вина, масла, зерна на праздничные дни и иногда частично зарывали в землю.
Разные названия, одно из которых вообще «ящик», — это следствие ошибки в изначальном переводе с древнегреческого, которую обнаружила Харрисон. Точно неизвестно, когда и кто перевел неправильно. Кто-то говорит[47], что это был гуманист XVI в. Эразм Роттердамский. Он использовал слово «пиксис»[48] вместо «пифос» для обозначения кувшина. Но кем бы ни был сделан неправильный перевод, как в игре «крокодил», вместо кувшина появился ящик. И Харрисон считает, что это лишило нас большого смыслового фрагмента о том, какое значение Пандора могла иметь в древнегреческом обществе.
В музее Эшмола в Оксфорде она нашла вазу, на которой изображено, как Пандора выходит из-под земли с поднятыми руками, чтобы поприветствовать Эпиметея. Пандора поднимается из земли, как будто она и есть Земля[49], [50].
Сотворение мира и изгнание из рая
Картина Джованни ди Паоло. 1445. The Metropolitan Museum of Art
Харрисон считает: это является доказательством того, что Пандора могла восприниматься древними греками как одно из воплощений богини земли Геи. Поэтому в текстах Гомера и Гесиода у Пандоры именно пифос, который помещался в землю. И поэтому она и называлась «вседающая». Она была плодородная, как земля. И поэтому на кратере V в. до н. э. она поднимается из-под земли.
В пользу божественного происхождения Пандоры и ее отношения к древним божествам может говорить и сходство с библейской историей Евы.
Главное сходство, на которое все указывают: Ева и Пандора — обе женщины. Обе они играют центральную роль в истории, отмечая момент перехода от состояния изобилия к страданиям и смерти. Они обе делают что-то, чего им делать не следует. Они обе несут ответственность за привнесение в мир некой формы зла.
История создания Пандоры у Гесиода похожа на историю создания Евы в первой книге Пятикнижия[51], а Эпиметей напоминает Адама[52]. В «Трудах и днях» упоминается миф о смене веков: золотого, серебряного, медного, века героев и железного[53]. В Книге пророка Даниила есть часть, в которой он рассказывает вавилонскому царю Навуходоносору, что сны правителя о статуе, сделанной из множества различных металлов, означают, что за золотым веком последует век серебра, затем век бронзы, затем век железа и, наконец, век глины[54]. Приход Пандоры у Гесиода связан с окончанием золотого века, а появление Евы приводит к окончанию райской жизни для людей[55].
Когда Гесиод писал о Пандоре, мы знаем: это VII в. до н. э. Время написания Книги Бытия варьируется от XVI до VI в. до н. э. Но при этом известно, что Гесиод опирался на идеи Гомера и наверняка на что-то еще, а это все уходит корнями в микенскую и минойскую эры, а значит, потенциально в тот же период.
Так что самая логичная версия сходства историй Евы и Пандоры — это взаимное опыление идеями в один исторический период. Все-таки истории слишком разные, чтобы считать их копиями друг друга. Ева была создана Богом как обычная женщина в пару Адаму. А Пандору создали как искусственное зло в качестве наказания. Если уж говорить о схожести мифов, то Пандора не Ева. Пандора — это «яблоко»[56] в истории Евы[57].
Есть и более революционная версия от тех, кто исследует древние тексты. Они считают, что часть Пятикнижия, включая историю Адама и Евы, была написана позже, в VI в. до н. э., и заимствовала многое из греческой культуры, включая историю о Пандоре, для усиления вины Евы в грехопадении.
Это один из моментов, когда хорошо становится видно, насколько динамичным может быть то, что мы считаем древним и высеченным в камне. Оно переписывалось, дописывалось, терялись правильные переводы, выпадали куски текста, и многие смыслы утрачивались или трансформировались.
Так и в случае с Пандорой и открытым ею пифосом. Изначально это могло быть всего лишь частью мифа творения, а поздние авторы уже навесили на него ассоциацию с женщинами и их природой.
Тем не менее у нас есть версия, что Пандора могла восприниматься древними греками во времена Гесиода как божество, ассоциируемое с землей. Тогда слова Гесиода о том, что Пандора оказалась двуличной, лживой[58] и выпустила на человечество проблемы, можно понять как жалобу на землю, которая должна нести плодородие и процветание, а она что-то не несет.
Но если с Пандорой более-менее понятно, то что с остальными женщинами?
Ведь дальше Гесиод пишет весьма неприятные вещи. В «Теогонии» он продолжает свои размышления о страшном наказании человечества Пандорой следующими стихами, за которые все (ну как все: все, кто читал) с началом эпохи феминизма клеймят его женоненавистником:
Женщин губительный род от нее на земле происходит.
Нам на великое горе они меж мужчин обитают,
В бедности горькой не спутницы — спутницы только в богатстве.
Так же вот точно в покрытых ульях хлопотливые пчелы
Трутней усердно питают, хоть пользы от них и не видят;
Пчелы с утра и до ночи, покуда не скроется солнце,
Изо дня в день суетятся и белые соты выводят;
Те же все время внутри остаются под крышею улья
И пожинают чужие труды в ненасытный желудок[59].
Особенно хорошо эти строчки воспринимаются, если знать, что трутни — это пчелы-самцы, единственная цель которых — размножаться с помощью матки, а рабочие пчелы — это самки.
Далее Гесиод пишет, какие женщины ужасные и бесполезные, как это ужасно, что надо вступать в брак, вот бы можно было заводить без них детей и т. д.[60]
Вывод в конце делается такой. Если мужчина не женится, то у него нет недостатка в средствах к существованию, но в старости стакан воды подать некому и все наследство отходит неприятным дальним родственникам. Если он вступает в брак и получает жену «сообразно желаньям», то все равно проводит свою жизнь среди зла, в постоянной борьбе с ним[61]. А если ему не везет и попадается зловредная баба, то он оказывается обречен на вечные муки.
Направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — потеряешь себя, а если пойдешь прямо — потеряешь и себя, и коня в придачу. Такая же логика.
Современному человеку, конечно, уже хочется осудить Гесиода за мизогинию, но в данном случае ему это можно простить. У древних греков главной целью брака действительно не являлся перевод отношений на другой уровень и доказательство любви, как в большей степени принято в современном обществе. В основе брака лежали прагматические соображения: совместное ведение хозяйства, рождение наследников, социальная и экономическая стабильность.
Но это не означает, что древние греки, вступая в брак и проживая в нем далее, поголовно друг друга ненавидели. Это могло быть мнение Гесиода в результате наблюдения за браком брата или личного неприятного опыта.
А вот за написанное в «Трудах и днях» Гесиода оправдать уже сложнее. Например, говоря о том, как делить собственность, он пишет:
Женщин беги вертихвосток, манящих речей их не слушай.
Ум тебе женщина вскружит и живо амбары очистит.
Верит поистине вору ночному, кто женщине верит![62]
Позже он призывает избегать найма работников с детьми, чтобы, во-первых, не надо было кормить лишние рты, а во-вторых, чтобы женщина могла полностью сосредоточиться на работе. Соответствие современному российскому законодательству такой призыв, конечно, уже не пройдет:
Мой бы совет — батраком раздобудься бездомным да бабой,
Но чтоб была без ребят! С сосунком неудобна прислуга[63].
Наконец, он завершает строфу о браке словами:
Лучше хорошей жены ничего не бывает на свете,
Но ничего не бывает ужасней жены нехорошей,
Жадной сластены. Такая и самого сильного мужа
Высушит пуще огня и до времени в старость загонит[64].
В общем-то, за эти высказывания в наши дни его и ругают. Был бы нашим современником, уже бы столкнулся с культурой отмены и расторжением рекламных контрактов.
Это что-то не так с Гесиодом? Или все же древние греки плохо думали о женщинах как минимум во время его жизни?
Попробуем разобраться. В основном выглядит так, что главная претензия Гесиода к женщинам — это нахлебничество. Мужчина работает, а она только ест.
Посмотрим, что пишет Гесиод в тех же «Трудах и днях» о важности труда:
Чтобы Деметра в прекрасном венке неизменно любила
И наполняла амбары тебе всевозможным припасом.
Голод, тебе говорю я, всегдашний товарищ ленивца.
Боги и люди по праву на тех негодуют, кто праздно
Жизнь проживает, подобно безжальному трутню, который,
Сам не трудяся, работой питается пчел хлопотливых[65].
Безвольный трутень — это все-таки, напомню еще раз, самец. Но сейчас не об этом. Гесиод логично подмечает, что кто не работает — тот не ест:
Труд человеку стада добывает и всякий достаток,
Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милее
Вечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки[66].
Мужчина, который не трудится, не только будет голодать, но и, как пишет Гесиод, потеряет социальный статус. А от женщины такого же уровня труда никто не ожидает, ее кормит труд мужчины, да и потеря социального статуса за безделье ей не грозит[67]. Это мы с вами сейчас понимаем, что ведение домашнего хозяйства, воспитание детей — это вообще-то огромный труд, который был по умолчанию возложен на женщин. Но для Гесиода труд в данном случае — это земледелие, которым действительно занимались мужчины, а если и привлекали к работе женщин, то только рабынь[68]. А хотелось явно, чтобы и жены в это включались. В этом чувствуется обесценивание роли женщины в обществе по причине того, что она не так вовлечена в важную тяжелую работу.
Вы сейчас можете сказать, что в поэмах Гомера ничего нет о том, что женщины — вселенское зло. У Гомера зло в сосудах никак не связано с женщинами. Все основные разумные решения в ходе Троянской войны принимают вовсе не мужчины. Победа над троянцами — заслуга богини мудрости Афины. А Гомера с Гесиодом разделяет сотня лет максимум. Что случилось?
Для начала опять же разделим. Все эти мудрые тактические ходы не приписываются обычным смертным женщинам, они приписываются богиням. Поэтому соотносить это с представлениями о женщинах в реальности в предполагаемый период жизни Гомера (или творческого коллектива, собравшего эти поэмы) будет неправильно.
Но в других цитатах из «Илиады», где речь идет об обычных женщинах, действительно не ощущается уничижения их труда:
В Аргосе, в нашем дому, от тебя, от отчизны далече —
Ткальный стан обходя или ложе со мной разделяя[69].
Или:
Семь непорочных жен, рукодельниц искусных, дарую,
Лесбосских, коих тогда, как разрушил он Лесбос цветущий,
Сам я избрал, красотой побеждающих жен земнородных…[70]
Кажется, как минимум ткацкий женский труд ценится высоко, что логично: женщины обрабатывали шерсть, пряли, делали теплые вещи. Очень полезный труд, знаете ли.
Но могло ли при жизни Гесиода этого стать недостаточно?
Историки предполагают, что Гесиод родился где-то в 700-х гг. до н. э. в городе Киме, на крайнем западе современной Турции, на восточном берегу Эгейского моря.
Застал он не самые плохие времена в Греции. Кима находилась всего в 50 километрах к северо-западу от Смирны, одного из городов, утверждавших, что он является родиной Гомера. Это был густонаселенный, многонациональный регион Восточного Средиземноморья. Во времена Гесиода крайний запад современной Турции был очень приятным местом. Тепло, пляжи, горы, все само растет.
К несчастью для Гесиода, ему пришлось покинуть прекрасную Киму еще в молодости из-за бедности отца. Семья Гесиода отправилась на запад через Эгейское море, мимо процветающих Афин, мимо процветающего Коринфа и далее вверх в отдаленную местность вокруг горы Геликон, где ничего уже не процветало. В начале «Трудов и дней» Гесиод напоминает брату Персу о моменте, когда «Близ Геликона осел он [их отец] в деревне нерадостной Аскре, / Тягостной летом, зимою плохой, никогда не приятной»[71]. Вот там Гесиод и жил.
Есть ли какие-то свидетельства того, что в период жизни Гесиода что-то изменилось в обществе по сравнению с гомеровским периодом?
Настенная роспись из «Дома дам» в Акротири на Тире
XVII в. до н. э. Prehistoric Museum of Thira. © Photo: Zde / Wikimedia Commons
Мы в начале не зря рассматривали периодизацию Древней Греции и знаем, что гомеровские поэмы, вероятно, фиксировали устную версию эпоса из микенской эпохи. А на микенскую культуру оказала влияние культура минойская. На минойских фресках с Санторини мы видим, что мужчины скрывали половые признаки, а женщины демонстративно выставляли на всеобщее обозрение совершенно обнаженную грудь. Дальше мы долгое время будем наблюдать обратную ситуацию: когда повсеместно изображали голых мужчин, а голых женщин — нет. И вернутся к этому сильно не сразу.
Свидетельства того, что в обществе правда что-то поменялось, есть у британского историка и археолога Иэна Морриса[72]. В одной из своих работ он пишет об археологических исследованиях греческих домов разных периодов. (Иногда раскопки — это действительно все, что нам остается.)
Фреска с боксирующими мальчиками с острова Тир (Санторини)
XVI в. до н. э. National Archaeological Museum of Athens. © Photo: Carole Raddato / Wikimedia Commons
Моррис отмечает, что символика домашнего пространства была важнейшим измерением гендерной идеологии[73]. В догомеровский период и вплоть до 750 г. до н. э. древнегреческие дома были однокомнатными. Большая часть деятельности — приготовление и прием пищи, сон, хранение, содержание животных — происходила либо в неразделенной главной комнате, либо на открытом воздухе. Примерно в середине VIII в. до н. э. дома начали перестраиваться.
На примере одного и того же дома Моррис показывает, как менялось внутреннее пространство[74]. С 775 по примерно 725 г. до н. э. дома были однокомнатными, после же начали дробиться на отдельные помещения. А к 700 г. до н. э. стали достраивать новые помещения, разделив входы во внутренние и общие зоны с улицы.
Дом в поселении Загора на острове Андрос
750–725 гг. до н. э. Morris, Ian. Archaeology and Gender Ideologies in Early Archaic Greece. TAPA. The Johns Hopkins University Press. 1999. Courtesy of JSTOR
Дом в поселении Загора на острове Андрос
Ок. 700 г. до н. э. Osborne, Robin. Archaeology and the Athenian Empire. TAPA. The Johns Hopkins University Press. 1999
Такая же структура домов известна нам по лучше исследованному классическому периоду истории Греции, то есть с конца VI в. до н. э. У нас есть масса письменных подтверждений того, что там происходило и каким было правовое положение женщины. Мужчина, хозяин дома, мог заходить везде, но часть дома, отведенная для женщин, была закрыта для посторонних с улицы. Наиболее понятная аналогия — гарем султана. Султан в гарем, где в основном и находятся женщины, зайти может, люди с улицы — нет.
Из чего Моррис делает вывод, что идеи о гендерном пространстве, которые характерны для Гесиода и классических Афин, начали как раз формироваться в конце VIII в. до н. э.
Помимо того что мы видим в археологических свидетельствах, историки и антропологи отмечают, что если в «темные века» население в Средиземноморском регионе значительно сократилось, то с окончанием «темных веков» оно резко выросло[75]. В эпоху Гесиода экономическое положение полисов по сравнению с предыдущим периодом было лучше.
Например, мы знаем, что в VIII в. до н. э. в Олимпии проводились Олимпийские игры. То ли «опять», то ли в модернизированном виде, но, так или иначе, проводились.
А Олимпийские игры — это и конкуренция полисов, и торговля между ними, и создание партнерских отношений.
Но Гесиод видит, что на его век выпала эпоха труда и борьбы. Список проблем, по Гесиоду, от которых страдает человечество в эпоху железного века, можно продолжать и продолжать. Семьи не ладят. Хозяева и гости не ладят. Родители не могут договориться с детьми. Почитаются те, кто нарушает клятвы и творит зло. В общем, любое общество в кризис. Люди жестоки, завистливы, клевещут, и мы ничего не можем с этим поделать, и нет никакого счастливого конца, кроме возможного правосудия Зевса[76].
Но экономически, как мы понимаем, положение в Греции явно лучше. Население увеличивается. Если население увеличивается, значит надо кормить больше ртов, а значит — больше работать.
На вопрос: «Что мы наблюдаем у Гесиода?» — возможно, отвечает исследование датского экономиста Эстер Бозерап. В своей книге «Роль женщины в экономическом развитии» она исследовала, что происходило в разных обществах с женщинами как социально и экономически продуктивными членами общества, когда начиналась модернизация сельского хозяйства. И пришла к выводу, что социальный статус женщин имеет тенденцию к уменьшению в начале внедрения новых технологий. Изучая историю земледелия у разных народов, Бозерап отмечает, что исторически мужчины в начале вытесняют женщин из сферы сельского хозяйства, полностью забирая на себя работу на земле и оставляя их «сидеть дома». Это вынуждает женщин целиком полагаться на мужчин, так как земледелие становится жизненно важным занятием, к которому они не имеют отношения[77], что приводит к ущемлению их в правах.
Древняя Греция, безусловно, была обществом, в котором мужчины доминировали во всех сферах, включая земледелие. Мы не можем, конечно, сказать, сопротивлялись ли женщины, когда мужчины своими сильными руками впервые отодвинули их подальше от пашни и отправили домой готовить обед. Но мы, возможно, видим первые последствия таких изменений в текстах Гесиода в сравнении с поэмами Гомера: сначала женщин отстраняют от занятия важным общественным делом, а потом начинают говорить о том, что именно по этой причине они больше и не заслуживают того, чтобы наравне с мужчинами быть полноценными гражданами общества.
Возможно, здесь становится понятно, почему женщины с конца XIX в. и по сей день требуют равноправия с мужчинами в работе: если ты не работаешь, как мужчина, то теряешь свой социальный статус и права. И мы доподлинно знаем это из истории человечества.
К сожалению, у нас не так много других свидетельств, чтобы проверить, все ли древние греки думали о женщинах так, как Гесиод. Все-таки один поэт не является носителем всей массовой культуры своего времени.
Был еще, например, греческий поэт Семонид[78], живший чуть позже Гесиода. У него тоже есть сатира на женщин, в которой он использует похожие метафоры. В дошедших до нас фрагментах он описывает разные «типы» жен:
Иной дал нрав осел, облезлый от плетей.
Под брань, из-под кнута, с большим трудом она
Берется за дела — кой-как исполнить долг.
Пока же ест в углу подальше от людей:
И ночью ест и днем, не свят ей и очаг.
А вместе с тем, гляди, для дел любовных к ней
Приятелю-дружку любому вход открыт[79].
И в таком же духе о других женах, которые происходят от свиньи, лисы, собаки, земли (видимо, как отсылка к Гесиоду и Пандоре, которую вылепили из глины), волны морской, ласки (животного, если что), коня и обезьяны. Положительно Семонид отзывается только о жене, которая происходит от пчелы:
Иную — из пчелы. Такая — счастья дар.
Пред ней одной уста злословия молчат;
Растет и множится достаток от нее;
В любви супружеской идет к закату дней,
Потомство славное и сильное родив.
Средь прочих жен она прекрасней, выше всех…[80]
Удивительно, что у него, в отличие от Гесиода, жена-пчела как раз является лучшей из-за своего трудолюбия. А так посыл у Семонида весьма прозрачный:
Да, это зло из зол, что женщиной зовут,
Дал Зевс, и если есть чуть пользы от нее —
Хозяин от жены без меры терпит зло[81].
Опять же, нам неизвестно, серьезно Семонид это написал или в качестве шутки. Может, все это был местный каламбур.
Тема пчел при этом сохраняется и в V–IV вв. до н. э. В «Домострое» у Ксенофонта читаем:
«Что же это такое?» — спросила она. «Думаю, — отвечал я, — дела эти немаловажные. Ведь и матка у пчел в улье заведует делами немаловажными…»[82]
Устойчивая очень метафора оказалась. Живучая.
Чтобы уравновесить этот зоопарк, почитаем басню Бабрия «Бочка Зевса» II в. н. э. Считается, что это переписанная басня Эзопа середины — конца VI в. до н. э. Но у Эзопа нигде такого не найти, так что все-таки будем считать, что Бабрий написал это сам.
Эпиметей открывает ящик Пандоры
Гравюра Джулио Бонасоне. 1531–1576. The Metropolitan Museum of Art
Миф о Пандоре, рассказанный в басне, кардинально отличается от версии Гесиода. Что неудивительно, конечно, если это все-таки творение именно Бабрия.
II в. н. э. и VII в. до н. э. — это разные версии человечества.
В этой басне у Зевса была бочка, наполненная «всеми полезными вещами», которую он подарил смертным:
Зевс запечатал все человеческое счастье в бочку и отдал одному человеку. А человек был любопытный и захотел узнать, что там внутри. Сбил он печать, и счастье улетело в обитель богов[83].
Никакой коварной женщины в наказание, никаких страданий. А женщины тогда не то чтоб стали равноправными с мужчинами в нашем современном представлении.
Таким образом, Пандора — не обычная женщина. Идею того, что женщины — зло, она не олицетворяет. Поэмы Гесиода, в которых она появляется, не являются свидетельством того, что все древние греки считали, будто женщины — зло. Но определенно они отмечают различие в правовом положении женщин и мужчин.