Если вспомнить все мифы об изменах Зевса его жене Гере, то на первый взгляд понятия супружеской верности у древних греков не должно было существовать в принципе.
Список соблазненных Зевсом женщин стремится к бесконечности.
Среди них Леда, дочь этолийского царя Фестия и Евритемиды и жена спартанского царя Тиндарея, для соблазнения которой Зевс превратился в лебедя. Сцена их соития — абсолютный фаворит всех художников.
Одну из титанид, Лето, Зевс преследовал, превратившись в перепела. В результате их союза родились Аполлон и Артемида. Ради ночи любви с девушкой по имени Фтия из Эгии Зевс превратился в голубя. Эгину, одну из двадцати дочерей речного бога Асопа Флиасийского, Зевс похитил или в классическом образе орла, или превратившись в огонь, после чего она родила ему сына Эака, основателя династии Эакидов, к которым относится, например, Ахилл. Дочь финикийского царя Европу Зевс увез на остров Крит в облике белого быка, а одним из их сыновей стал Минос — царь Крита.
Наядой по имени Ио Зевс овладел, обернувшись облаком, и она родила ему сына Эпафа, родоначальника аргосских и фиванских героев. А в результате соблазнения Данаи, дочери аргосского царя Акрисия, которое Зевс осуществил, обернувшись золотым дождем, родился легендарный герой Персей, царь Афин.
В общем, список измен Зевса и количество его внебрачных детей выглядит впечатляюще[239]. Ведь все это происходило, пока Зевс был официально женат на Гере.
Но вы обратите внимание, что в результате измен Зевса рождались не просто милые мальчики и девочки с кудряшками, а великие люди: герои, основатели царских династий. Поэтому распутство Зевса объясняется легко и просто. Каждый древнегреческий полис с удовольствием придумывал себе версии мифов, по которым у их города были герои — дети Зевса или у самих царей были божественные корни в стиле «сам Зевс сошел на землю и сочетался браком с царицей или царевной, и это положило начало роду или семье нашего любимого царя». Что может быть более законным подтверждением права на престол или главенства в регионе, чем родственные связи с Олимпом? Иметь в родословной верховного бога было очень выгодно.
Возьмем в качестве примера Спарту. Там холили и лелеяли родословные своих царей, восходящие к Зевсу.
Псевдо-Аполлодор в своем сборнике «Мифологическая библиотека» пишет про одну из плеяд:
…Таигета родила от Зевса Лакедемона, по имени которого и страна называется Лакедемоном[240]. От Лакедемона же и Спарты, дочери Эврота (который сам был сыном автохтона Лелега и наяды Клеохарии), родились Амикл и Эвридика, на которой женился Акрисий. От Амикла и Диомеды, дочери Лапифа, родились Кинорт и Гиакинт. О последнем рассказывают, что он был возлюбленным Аполлона, которого бог нечаянно убил во время метания диска[241].
Одной из самых почитаемых фигур для спартанцев стала Елена Прекрасная. О том, что Елена была дочерью Зевса, писал еще Гомер в «Илиаде», называя ее «рожденной Зевсом»[242]. А Павсаний в «Описании Эллады» в II в. н. э. упоминал спартанский храм, где находилось яйцо, из которого, по мифам, вылупилась Елена:
Поблизости [в Спарте] находится храм Гилаиры и Фебы. Автор «Киприй» называет их дочерьми Аполлона. Их жрицами являются молодые девушки, называемые, так же как и сами богини, Левкиппидами… Тут с потолка свешивается яйцо, поддерживаемое лентами. Есть предание, что это то яйцо, которое родила Леда…[243]
Поэтому и Леда, жена спартанского царя и мать Елены Троянской, была очень важной фигурой для спартанцев.
Но, согласно мифам[244], Леда стала матерью Елены в результате коварного соблазнения Зевсом. И в данном случае такой миф был приемлемым выходом. Потому что, с одной стороны, спартанцы хотели, чтобы у Леды были дети от Зевса, но, с другой стороны, как-то не очень прилично выглядело, что она изменяла их царю. А если Зевс не оставил ей выбора, то спартанцы получали божественную кровь в царской линии, а царица все равно оставалась добродетельной женщиной.
На контрасте с этой идеей существует вариант мифа, записанный Псевдо-Аполлодором[245], согласно которому Зевс заинтересовался Немезидой, богиней мести, и начал ее преследовать. Чтобы спастись, Немезида превратилась в гусыню, наивно считая, что это охладит пыл Зева. Но, как мы знаем, Зевса остановить было невозможно. Он превратился в лебедя, и от этого птичьего союза появилось яйцо, которое нашел пастух и отдал его на сохранение Леде. Из яйца вылупилась Елена, и Леда воспитала ее как собственную дочь.
Эта версия существовала, видимо, и ранее, так как Павсаний писал, что в V в. до н. э., в период Пелопоннесских войн между Афинами и Спартой (тогда воевали Пелопоннесский союз во главе со Спартой и Делосский союз во главе с Афинами), афинская сторона заказала скульптору Фидию статую Немезиды, и на ее пьедестале была изображена Елена, которую Леда отводит к ее настоящей матери — афинской богине Немезиде.
Теперь я перейду к тому, что изображено на пьедестале статуи, для ясности предварительно сделав следующие замечания. Говорят, что матерью Елены была Немезида, Леда же выкормила ее и воспитала, отцом же ее и эти [рамнунтцы], а равно и все эллины, называют Зевса, а не Тиндарея. Зная это предание, Фидий изобразил Елену, которую Леда приводит к Немезиде, изобразил также Тиндарея и его сыновей и человека, по имени Гиппей (Конник), стоящего рядом с конем; тут и Агамемнон, и Менелай, и Пирр, сын Ахилла, который первый получил в жены Гермиону, дочь Елены[246].
Сделали они это, вероятно, чтобы уколоть своих противников[247]. Павсаний уточняет, что статуя была сделана из паросского мрамора, который персидские захватчики привезли с собой в период Греко-персидских войн, чтобы установить свой трофей, уверенные, что они легко завоюют Афины. Но после того как они потерпели поражение в битве при Марафоне (490 г. до н. э.), мрамор превратился в трофей в честь победы афинян над персами.
Такой статуей Афины как бы говорили персам: «Вас постигнет та же учесть».
В общем, с изменами Зевса все понятно. Как говорила красавица Джессика, жена кролика Роджера, в знаменитом анимационном фильме Роберта Земекиса «Кто подставил кролика Роджера», «я не ветреная, меня такой нарисовали». Внебрачная плодовитость Зевса — результат имиджевой пропаганды полисов. А вот с женскими изменами в мифах все иначе.
Самый известный миф о женской измене — адюльтер богини любви Афродиты с богом войны Аресом, разбивший сердце Гефесту настолько, что он пытался забыться соблазнением Афины, как рассказывалось в третьей главе. Узнав о романе жены, Гефест решил поймать их с поличным и буквально накрыл любовников сетью прямо на месте преступления, а потом выставил на посмешище, созвав богов засвидетельствовать предательство.
Очень показательная сцена и довольно древняя — ее описал еще Гомер в «Одиссее»:
Милым печалуясь сердцем, вбежал во дворец он поспешно,
Остановился в дверях, охваченный яростью дикой,
И завопил во весь голос, богов созывая бессмертных:
«Зевс, наш родитель, и все вы, блаженные, вечные боги!
Вот посмотрите на это смешное и гнусное дело, —
Как постоянно бесчестит меня, хромоногого, Зевса
Дочь, Афродита-жена, как бесстыдного любит Ареса!»[248]
Если почитать мифы об изменах Зевса, Гера в них никогда никого не уведомляла, узнав об очередной любовнице Зевса. Мучила ли она самих любовниц? Да. Унижала их? Всегда. Тихо-мирно сживала их со свету весьма изощренными способами? Безусловно. Но никаких публичных порок Зевса и его очередной избранницы при всех богах никогда не было. А Гефест сразу побежал за свидетелями. Почему так? Существовало ли что-то похожее в порядках древних греков?
Марс и Венера, застигнутые Вулканом
Картина Иоахима Антониса Втеваля. 1604–1608. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 83.PC.274
Начнем с того, что древнегреческие женщины совершенно точно изменяли мужчинам.
Для акта прелюбодеяния у греков было даже специальное слово — μοιχεία (мойхэйа). И это действие обществом не поощрялось. За соблазнение жены-гражданки, овдовевшей матери, незамужней дочери или сестры наказывали очень строго. Описание одного из случаев применения такого наказания есть в речи[249] афинского оратора Лисия в защиту его клиента Евфилета, который убил мужчину, поймав его в постели со своей женой.
История, как ее рассказывал Евфилет, была следующей.
У него была приятная жена, к которой он, по словам своего адвоката, относился как любой добропорядочный афинский гражданин: наказал ей сидеть дома, лишний раз никуда не выходить, воспитывать детей и вести домашнее хозяйство. И все было у них хорошо, дом — полная чаша, тепло и уют, пока у Евфилета не умерла мать.
Во введении я говорила, что было не так много публичных мероприятий, на которых женщины могли присутствовать. Мужья и отцы держали жен и дочерей дома, под своей защитой, потому что в первую очередь не доверяли другим мужчинам. Помимо религиозных праздников, женщины могли посещать разве что свадьбы и похороны, где большинство присутствующих мужчин были родственниками, никто не мог посягнуть на святое. Но мужчины подозревали и самих женщин, считая, что они сразу бросятся в чужие объятия, так как получают от секса больше удовольствия[250].
На эту тему есть даже довольно древний миф, о котором упоминается вроде как у Гесиода в поэме «Меламподия»[251]. «Вроде как», потому что до нас дошли только фрагменты оригинала поэмы. Все подробности мы знаем со слов другого автора — Псевдо-Аполлодора, который рассказывает[252] о прорицателе по имени Тиресий, том самом, у тени которого в царстве мертвых Одиссей уже после Троянской войны и многих месяцев расслабляющего пребывания «в плену» у Цирцеи узнавал, вернется ли он все-таки домой и поменялось ли что-то в его оригинальном пророчестве. Которое, напомним, звучало так: «Одиссей вернется домой нищим и одиноким». И Тиресий тогда подтвердил, что все так, вернется нищим, одиноким, но теперь еще нельзя трогать стада Гелиоса. Одиссей и не планировал ничьи стада трогать, но там дальше сработало нейролингвистическое программирование на уровне «Осторожно! Окрашено!», когда понимаешь все, абсолютно все, но тут же трогаешь.
Так вот, Аполлодор пишет, что не просто так у Тиресия появился дар прорицания. Распространенная версия номер один: его ослепила богиня Афина за то, что он увидел ее обнаженной, но потом сжалилась по просьбе то ли его отца, то ли матери — ее любимой нимфы Харикло — и наделила способностью понимать язык птиц. Непонятно, как это ему помогло, но хоть что-то, видимо, спасибо.
А дальше Аполлодор пишет, что у Гесиода была другая версия. Тиресий в странном импульсивном порыве совершил акт жестокого обращения с животными и ударил палкой спаривающихся змей. Сработала моментальная карма: в качестве наказания он превратился из мужчины в женщину.
В первой главе у Платона мы тоже видели идею, что быть женщиной — это наказание, когда он пишет, что наказание мужчины, бросившего щит, — превращение в женщину.
«Клин клином выбивают», — решил Тиресий, поэтому он подстерег тех же змей еще раз, когда они опять спаривались, и вновь их ударил. Фокус сработал, и Тиресий вновь стал мужчиной.
Специально ради научной точности оценки последующих событий изучила вопрос секса змей. И я вам так скажу: они отрываются лучше, чем мы с вами. Там и фемдом, и групповой секс, и даже сексуальный каннибализм (самки иногда после секса поедают самцов). Так что, может, в первый раз Тиресий всего лишь из мужской солидарности пытался спасти горе-любовника и с благими намерениями применил палку.
Но более важно то, что размножаются змеи раз в год, а то и в два. А значит, Тиресий был женщиной довольно продолжительный отрезок времени.
Тиресий разбивает двух спаривающихся змей
Гравюра мастера Хендрика Гольциуса. 1615. The Rijksmuseum
И пока он был женщиной, то, очевидно, устроил тест-драйв в стиле «ну а когда я еще это все попробую». Поэтому, когда Зевс и Гера в очередной раз искали повод разогреть отношения освежающим конфликтом, они решили спросить Тиресия, кто испытывает больше удовольствия от секса: мужчина или женщина. Зевс, не иначе как чтобы выбесить Геру, уверенно говорил: «Конечно, женщина». Гера, не моргая, отрицательно качала головой.
Тиресий, профессионально оценив расстановку сил, выдал исторический ответ, что Зевс все, как всегда, понимает верно:
…Если исчислять общее наслаждение в десять частей, то только одна часть выпадает на долю мужчин, а остальные девять — на долю женщин.
Со слов Тиресия выходило, что женщина получает удовольствие на уверенные 9 из 10, а мужчинам секс вообще непонятно зачем с такими-то низкими показателями уровня удовольствия. Зевс одобрительно покивал, Гера даже не стала ничего говорить, просто сразу ослепила Тиресия и пошла предаваться долгожданному скандалу.
А Зевс потом тайком наградил Тиресия даром прорицания и долголетием.
С одной стороны, возможно, все это показывает банальное непонимание древними греками того, а что такое женщина и как она функционирует. Выглядит так, что, по их мнению, как бы она там ни функционировала, им казалось, что мужчина все равно справился бы лучше, потому что идеал человека — это мужчина. Мы видим эту идею на протяжении разбора всех мифов. Даже вопрос большего сексуального удовлетворения женщины находится в сцене спора Зевса, результаты которого им же скомпрометированы.
С другой стороны, как я уже неоднократно писала, литературные произведения не стоит воспринимать как отражение реальных нравов. Здесь я привожу эти отрывки, чтобы исключительно подсветить нарратив по теме секса в древнегреческой литературе. Что древние греки на самом деле думали про количество удовольствие, которое женщины получают от секса, и что там происходило между ними за закрытыми дверьми, мы не знаем.
Однако есть основания полагать, что греки правда переживали, что женщину только отпусти на волю, и она будет предаваться разврату круглосуточно, а поэтому за ней нужен только глаз да глаз.
Тема женских измен поднимается у Аристофана в комедии «Женщины на празднике Фесмофорий» в сцене, где Мнесилох переодевается женщиной и рассказывает «о своих прегрешениях»:
Вот, например. Три дня была я замужем,
И спал со мною мой супруг. А миленький
(С семи годков я начала с ним путаться)
Поскребся в дверь, ко мне горя желанием.
Я поняла. Ползу с постели крадучись.
Тут муж — вопрос: «Куда ты поползла?» — «Куда?
Болит живот. В желудке режет. Колики.
Иду я за нуждою». — «Ну, ступай, ступай».
И стал варить ромашку, чернослив, анис.
А я в дверные петли налила воды,
Чтоб не скрипели, и пошла к любовнику.
И, к лавру прислонившись, отдалась ему.
Ведь о таких проделках Еврипид молчит.
Молчит о том, как балуем с рабами мы,
С погонщиками мулов, если лучших нет
Любовников. Не говорит ни слова он
О том, как, проблудивши ночку целую,
С утра чеснок жуем мы, чтобы муж, придя
От караула, нас подозревать не смел[253].
Конечно, это может быть комедийным преувеличением, но раз Аристофан над этим шутил, значит, что-то такое действительно случалось. Это произведение, написанное мужчиной для театральной постановки, в которой все роли играли мужчины[254], а в зрительном зале преимущественно находилась тоже мужская аудитория[255]. Может быть, мужчины так показывали, что от них ничего не скроешь и все эти приемы им хорошо известны. Рискнем предположить, потому что жены изменяли им с другими мужчинами, которые из первых рук буквально получали информацию о том, а как же женщине незаметно сойтись с другим мужчиной, пока муж отвернулся.
Вернемся к Евфилету. Он, как и многие, думал, что если женщина почти никуда не выходит, то он в безопасности. Но Евфилет жестоко ошибался. На одних похоронах его жену (у которой, как вы уже могли заметить, даже нет имени во всей этой истории[256]) заприметил ОН: Эратосфен. Коварный серийный соблазнитель чужих жен.
Заприметил, и ладно. Как он смог все организовать дальше? Жена же все время дома. Очень просто. Эратосфен выследил служанку из дома Евфилета, когда она ходила на рынок за покупками, и «через нее он стал делать жене предложения». Как я понимаю, исключительно непристойного, но явно очень заманчивого характера.
Кстати, невозможно не обратить внимания в этом примере на то, что с точки зрения свободы перемещения быть служанкой в Афинах было гораздо выгоднее.
Предложения Эратосфена возымели успех, и началась история увлекательного прелюбодеяния. В те дни, когда Евфилет по делам отсутствовал в городе, Эратосфен благородно присматривал за температурой постели его жены.
То есть, как мы видим, в реальности женщины хитрили не меньше, чем Зевс, чтобы скрыть факт измены. И Аристофан в своих комедиях не сильно кривит душой, когда описывает такие сцены. В «Лисистрате» он и вовсе намекает на то, что мужья сами дают женам возможность изменять, так как ничего не замечают:
И поделом нам, Посейдон свидетель мне!
Ведь сами помогаем мы распутничать
Своим же женам и разврату учим их,
А после их проделкам удивляемся.
Один заходит к золотых дел мастеру
И говорит: «Кузнец! Вчера за танцами
В любимом ожерелье у жены моей
Случайно ключик из замочка выскочил.
А мне на Саламин уехать надобно.
Так ты ко мне зайди сегодня под вечер
И половчее ключик вставь жене моей».
Другой приходит к рослому сапожнику,
Не по летам здоровому и крепкому,
И говорит: «Сапожник! У жены моей
В подъеме что-то жмет и тесно пальчику.
А пальчик нежный! Так к полудню, милый мой,
Ты к ней зайди и растяни немножечко»[257].
Так и Евфилет явно не с первой попытки понял, что в его, скажем так, стадо регулярно захаживает отобедать кусочком овцы волк.
Чтобы было понятно, насколько Евфилет добрая, наивная душа, в речи описан потрясающий эпизод. Он однажды внезапно вернулся домой, а Эратосфен уже успел прийти на рандеву. Пока он прятался на первом этаже дома, где спали дети, служанка, которая, не иначе как из женской солидарности, была в сговоре с женой, разбудила ребенка, чтобы он начал плакать и жене пришлось спускаться вниз его успокоить. На что жена невинно сказала, что зачем же она пойдет, она же так соскучилась по Евфилету, и вообще, никуда идти не хочет. Но Евфилет хотел тишины и продолжил настаивать. Тогда жена сказала: ну и ладно, все понятно с тобой, ты вообще к служанке постоянно клеишься, и, уходя — внимание! — заперла его якобы в шутку на втором этаже.
И Евфилет на это сказал в суде, что «не придал этому значения и лег спать». Когда утром она его отперла, Евфилет еще и заметил, что она накрашена, хотя должна быть в трауре по своему погибшему брату. Но и на это наш дорогой герой махнул рукой. Мало ли почему жена ночью накрасилась, действительно. Чтобы навык, видимо, не потерять, пока траур носит.
В общем, неизвестно, сколько бы так еще продолжалось с таким подходом Евфилета, но в итоге ему донесли. А донесла через свою служанку другая женщина, которую наш герой-любовник Эратосфен тоже ранее соблазнил, но, переключившись на жену Евфилета, сократил количество своих визитов. Немолодой, видимо, был. Здоровья не хватало. Или уж сколько там у него было этих женщин?
Евфилет, конечно, загрустил и пошел допрашивать свою служанку. Выбирая между поркой с последующей отправкой на тяжелые работы на мельнице и чистосердечным признанием, служанка выбрала все рассказать.
А теперь оцените обычаи древних греков. Евфилет выждал, пока Эратосфен не запланирует следующий визит, дождался, когда служанка известит его о том, что Эратосфен в доме, тихо вышел, собрал всех друзей и знакомых и с огромной толпой ввалился в спальню жены, застав их обоих непосредственно в процессе измены, а затем убил Эратосфена на месте.
По словам Лисия, Евфилет считал себя вправе поступить с Эратосфеном так жестоко, потому что на то был соответствующий закон:
Вы слышите, судьи, что сам Ареопаг, который исстари вершил суд по делам об убийстве, которому и в наши дни предоставлено это право, постановил в совершенно ясных и определенных выражениях, что неповинен в убийстве тот, кто покарает смертью прелюбодея, если застигнет его вместе с женой[258].
Закон, на который ссылается Лисий в своей защитной речи, приписывается Дракону. Его законы не сохранились, но считается, что они были вырезаны на каменной стеле ареопага, древнейшего афинского суда[259]. Но что бы ни было в тех законах, следует еще помнить, что речь Лисия была не беспристрастным исследованием ученого-юриста, а попыткой убедить присяжных в невиновности Евфилета. Поэтому могла иметь место подтасовка фактов. Убийство не было единственным решением. Евфилет мог, например, потребовать денежную компенсацию, как упоминается в самой речи[260], и, очевидно, мог привлечь его к ответственности в суде.
Кстати, если вы думаете, что любовная связь была единственным способом решения проблемы угасшей страсти в браке для древнегреческих женщин, то нет. Можно было и развестись. В таком случае женщина возвращалась в свой бывший ойкос, а муж был обязан вернуть ее приданое. Если дети рождались до развода, они оставались под опекой отца, что еще раз подтверждает приоритет афинского наследственного права по мужской линии и сохранение ойкоса под властью главы-мужчины.
В мифах мы тоже видим, что тот же Зевс (что и неудивительно) не жил все время с одной женой. Гесиод[261] перечисляет несколько основных жен:
Сделалась первою Зевса супругой Метида-Премудрость…
<…>
Зевс же второю Фемиду блестящую взял себе в жены.
<…>
Самой последнею Геру он сделал своею супругой[262].
Гера была третьей и финальной женой.
Процедура развода могла быть инициирована не только мужем, но и женой[263]. Однако для женщины развод был более сложным. Во-первых, ей нужно было представить свою просьбу архонту (одному из главных городских магистратов), а затем получить поддержку своего отца или ближайшего родственника мужского пола.
Развод мог инициировать и отец жены (даже если ни муж, ни жена не хотели этого), если брак оказывался бесплодным. По словам Геродота в шестой книге «Истории», тот же принцип соблюдался в Спарте — бесплодие было основанием для развода:
Спартанский царь Аристон, хотя и женатый дважды, не имел потомства. Не считая себя виновным в этом, царь взял себе третью супругу[264].
Главной целью брака было рождение детей. Поэтому, вероятно, полис был готов поддержать разрушение одной семейной ячейки ради создания другой, в которой могут родить детей.
Но даже с учетом таких широких возможностей до нас дошло очень мало свидетельств о бракоразводных процессах, поэтому сложно тут делать какие-то выводы о том, насколько это было распространенной практикой и кто был их инициатором по большей части[265].
Тем не менее мы видим, что измены случались и наказание для мужчины, вступившего в связь с чужой женой, могло быть смертельным. Наказание для женщины, пойманной на измене, тоже было суровым. Ей запрещалось посещать общественные храмы и носить какие-либо украшения[266]. Плутарх пишет, что, по закону Солона, отец имел право продать дочь в рабство, если ловил ее на разгульном образе жизни[267]. Но ни одного записанного случая такой продажи до нас не дошло. Муж обязан был развестись с женой, если узнавал о ее измене. Если он этого не делал, к нему применялось очень строгое наказание ἀτιμία (атимия) — лишение гражданских прав и публичное бесчестие[268]. Хотя вроде сам по себе процесс развода с изменившей тебе женой уже являлся публичным бесчестием. К тому же мужу и в этом случае приходилось возвращать приданое[269].
По отношению к женщинам атимия не применялась, потому что невозможно лишить того, чего изначально не было. Но запрет посещать храмы — это фактически атимия и есть. Религия, по сути, была единственной сферой греческой жизни, в которой женщина-гражданка могла себя реализовать.
Есть вероятность, что любовник мог все-таки отделаться денежным штрафом, а женщины получали за свои измены такие суровые наказания потому, что, согласно афинскому праву, в суде женщина, независимо от ее возраста, социального класса, роли дочери, сестры, жены или матери, по сути, была бесправной, поскольку на протяжении всей своей жизни она находилась под юридическим контролем мужчины-кириоса, который представлял ее интересы. Если она была замужем, это делал муж или отец. Если она была незамужней, эту роль мог взять на себя ее отец, брат или дед по отцовской линии. Присяжные также состояли исключительно из мужчин.
На мой взгляд, сложно говорить тут о какой-то объективности.