Как и в случае со Спартой, образ амазонок нам больше знаком по современной массовой культуре. Мы себе представляем красивых суровых женщин, таких как Зена из сериала «Зена — королева воинов» или Чудо-женщина из вселенной Marvel: сильных, самодостаточных, бросивших вызов обычному укладу жизни древних греков.
Геракл в битве с амазонками и Дионис с Гермесом и сатирами
Приписывается вазописцу из группы Бейтмана. Чернофигурная терракотовая амфора. Аттика, Греция, ок. 530 г. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
Но что об амазонках думали сами древние греки? Был ли это страх перед полноправными сильными женщинами или намек на то, что на самом деле греки высоко ценили женщин? Сталкивались ли греки с амазонками в реальности и, если да, кем они были?
Мифы о женщинах-воинах были широко распространены в Античности. Большинство древних авторов в своих сочинениях так или иначе упоминают об амазонках.
Так как мы с вами уже знаем, что мифы изначально устная традиция, предполагается, что амазонки были известны и в период минойской цивилизации, и в «темные века». Но если говорить о первом письменном упоминании слова «амазонки», то, естественно, это опять «Илиада» Гомера.
Сначала во второй песне Гомер описывает могилу Мирины, одной из амазонок, о вторжении которых в Малую Азию рассказывается в «Илиаде»:
Есть перед градом троянским великий курган и высокий,
В поле особенный, круглый равно и отсель и оттоле.
Смертные, с древних времен, нарицают его Ватиеей,
Но бессмертные боги — могилою быстрой Мирины[189].
В третьей песне Елена Троянская разговаривает с Приамом, последним царем Трои и отцом Париса, об Агамемноне, микенском царе, — у его брата Менелая Парис и увел Елену. Приам вспоминает, когда последний раз видел Агамемнона. Это была одна из битв, в которой он участвовал ранее:
Некогда, быв во фригийской земле[190], виноградом обильной,
Зрел я великую рать фригиян, колесничников быстрых;
Зрел я Атрея полки и Мигдона, подобного богу:
Станом стояло их воинство вдоль берегов Сангария;
Там находился и я, и союзником оных считался,
В день, как мужам подобные ратью нашли амазонки…[191]
В шестой песне описывается герой Беллерофонт, который победил легендарное чудовище Химеру и амазонок:
Юноше Беллерофонту убить заповедал Химеру
Лютую, коей порода была от богов, не от смертных:
Лев головою, задом дракон и коза серединой,
Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным.
Грозную он поразил, чудесами богов ободренный.
После войною ходил на солимов, народ знаменитый;
В битве, ужаснее сей, как поведал он, не был с мужами;
В подвиге третьем разбил амазонок он мужеобразных[192].
В переводе этого отрывка мы впервые встречаем эпитет «мужеобразные». В оригинале «Илиады» на древнегреческом это слово ἀντιάνειραι (антианэрай), что означает «равные мужчине». Трактуют это так: амазонки буквально были достойными противниками в бою, воевавшими как мужчины.
Заканчивается «Илиада» похоронами троянского воина Гектора. Но если за «Илиадой» следовало исполнение «Эфиопиды»[193] — эпоса, посвященного участию амазонок в Троянской войне, — то, судя по схолиям к «Илиаде», она заканчивалась словами: «…пришла амазонка, дочь Ареса, мощного духом мужеубийцы»[194], которые служили переходом к следующей поэме.
Вот и все упоминания. Негусто.
Что мы узнаём об амазонках от Гомера? Только то, что амазонки — это воинственные женщины, воевавшие не хуже мужчин, дочери бога войны Ареса, с которыми кто только не сражался.
Вариантов перевода самого слова «амазонка» множество. Наиболее популярный — «безгрудая». Впервые мы встречаем определение «безгрудый» у Гелланика[195] в V в. до н. э.[196] При этом Гелланик явно понимал, что отрезание груди — смертельная процедура. Поэтому он предположил, что амазонки использовали горячее железо, чтобы прижечь это место до полового созревания. Но «без груди» звучит провокационно и легко запоминается. Вероятно, в какой-то момент эта идея «ушла в народ» и ее уже было не выскрести. Далее каждый по-своему пытался объяснить, с чего вдруг они безгрудые, расширяя детали мифа.
Но даже если на минуту представить, что это действительно такая эффективная операция, то подумайте, сколько современных женщин — лучников или метателей копья — сделали бы ее, чтобы улучшить свои навыки. А таких примеров что-то нет. Логичнее было бы предположить, что лучники использовали нагрудник, чтобы держать грудь в стороне, так как для правильной техники стрельбы из лука принято натягивать тетиву к груди. Это особенно актуально при стрельбе из изогнутого лука, который обычно можно увидеть на изображениях древних лучников. Но в визуальной греческой культуре какого-то акцента на безгрудость мы вообще не находим. Амазонки показаны либо в полном военном облачении, либо — на более поздних изображениях, о которых поговорим дальше, — с нормальным количеством грудей. Максимум можно притянуть под эту идею редкие изображения, где у амазонки прикрыта одна грудь. Но «прикрыта» не равно «отрезана». Отсутствие такого яркого признака на изображениях может говорить в пользу того, что греки не верили, что амазонки даже в рамках мифа будут осознанно себя калечить.
Согласно принятой сегодня научной этимологии, слово «амазонка» происходит от иранского *ha-mazan, что означает что-то близкое к слову «воин».
Об амазонках и месте их проживания упоминается у многих авторов. Адриенна Майор, современный историк античной науки и классический фольклорист, перечисляет в своей книге об амазонках множество разных версий:
В середине VII века до н. э. Аристей[197] написал о своем путешествии на восток через Скифию в Исседонию и Алтайские горы. Его эпос «Аримаспея» (скифское слово, означающее что-то вроде «люди, богатые лошадьми»), сохранившийся только во фрагментах, оказал большое влияние на формирование раннего греческого представления о Скифии и амазонках. Аристей сказал, что амазонки бродили по богатой железом территории вокруг Меотиды (Азовского моря) и реки Танаис (Дон).
Другая утраченная работа Скилакса из Карианда[198] (VI в. до н. э.) описывала меотийцев, синтов (синдов) и сарматов как «народ, управляемый женщинами». Некоторые авторы называли амазонок меотидами, «людьми Меотиды».
Скифские племена вокруг Азовского моря включали синдов, дандариев, досхов, иксоматов и многих других.
Этническая карта Кавказа V–IV вв. до н. э.[199]
Всемирная история: энцикл.: в 10 т. Т. 2 / ред. А. Белявский, Л. Лазаревич, А. Монгайт. М.: Гос. изд-во полит. лит., 1956. 900 с.
Другие древние историки помещали амазонок и их союзные войска среди кочевников за рекой Борисфен (Днепр) в степях к северу от Черного моря. Понт был штаб-квартирой амазонок в другом утраченном эпосе, «Тесее», об афинском герое Тесее, вероятно составленном в VI в. до н. э.
В V в. до н. э. драматург Еврипид поместил амазонок в Понт; то же самое сделал поэт Пиндар, который описал амазонок, «вооруженных копьями с широкими железными наконечниками». В пьесе Эсхила «Прометей прикованный» (ок. 480 г. до н. э.) говорится о «бесстрашных девах» Колхиды и Кавказа и «скифских множествах» на севере; он предсказывает, что это войско амазонок «однажды поселится в Фемискире у Термодона» в Понте.
Греческий историк IV в. до н. э. Эфор[200] (из Кимы, названной в честь амазонки) сообщал, что фракция скифов когда-то покинула северное Черное море и поселилась в Понте, став амазонками[201].
Больше всего об амазонках мы узнаем из четвертой книги «Истории» Геродота. Геродот начинает свой рассказ с того, что эллины вели войну с амазонками, и уточняет, что скифы называли их οἰόρπατα (эорпата):
…Скифы называют амазонок «эорпата», что по-эллински означает мужеубийцы; «эор» ведь значит муж, а «пата» — убивать…[202]
Далее он пишет, что есть легенда о сражении греков с амазонками при Фермодонте, после которого греки-победители повезли пленных амазонок домой на трех кораблях. В открытом море амазонки напали на них и всех поубивали. А потом оказалось, что, как кораблем управлять, амазонки не знают. Какое-то время их носило по волнам, пока не прибило к берегу Азовского моря на территории Крымского полуострова, где располагалось Скифское государство. Амазонки оседлали лошадей и стали грабить окрестности.
Скифы сначала не поняли, что случилось, и приняли их вообще за мужчин. Но потом рассмотрели тела, осознали, что это женщины, и сразу сменили тактику. Решили не убивать их, а завести с ними детей. Долго не понимали, как это провернуть, но в итоге договорились:
…Оба стана объединились и жили вместе, причем каждый получил в жены ту женщину, с которой он впервые сошелся. Мужья, однако, не могли выучиться языку своих жен, тогда как жены усвоили язык мужей.
Когда наконец они стали понимать друг друга, мужчины сказали амазонкам следующее: «У нас есть родители, есть и имущество. Мы не можем больше вести такую жизнь и поэтому хотим возвратиться к своим и снова жить с нашим народом. Вы одни будете нашими женами, и других у нас не будет».
На это амазонки ответили так: «Мы не можем жить с вашими женщинами. Ведь обычаи у нас не такие, как у них: мы стреляем из лука, метаем дротики и скачем верхом на конях; напротив, к женской работе мы не привыкли. Ваши же женщины не занимаются ничем из упомянутого, они выполняют женскую работу, оставаясь в своих кибитках, не охотятся и вообще никуда не выходят. Поэтому-то мы не сможем с ними поладить. Если вы хотите, чтобы мы были вашими женами и желаете показать себя честными, то отправляйтесь к вашим родителям и получите вашу долю наследства. Когда вы возвратитесь, давайте будем жить сами по себе»[203].
Дети амазонок от союза со скифами стали кочевниками и отправились на северо-восток в степи, где основали новую расу скифов, известную нам как савроматы.
С тех пор савроматские женщины сохраняют свои стародавние обычаи: вместе с мужьями и даже без них они верхом выезжают на охоту, выступают в поход и носят одинаковую одежду с мужчинами[204].
Что касается брачных обычаев, то они вот какие: девушка не выходит замуж, пока не убьет врага. Некоторые умирают старухами, так и не выйдя замуж, потому что не в состоянии выполнить обычай[205].
Геродот упоминает амазонок, лишь чтобы объяснить происхождение савроматов и обычаи скифов. Используя давно известные мифологические фигуры амазонок, было удобно объяснить «мужское» поведение савроматских женщин. Как мы видели в мифах об Афине и Артемиде, женщины-воины не вступают в браки и вообще не очень интересуются традиционными семейными ценностями, поэтому у Геродота миф сплетается с реальностью.
В I в. до н. э. греческий историк Страбон[206] написал, что в кавказских горах восточной части региона (Дагестан, Чечня) жили гаргарейцы — мужское племя, обитающее в северных предгорьях Керонских гор, и амазонки. Амазонки и гаргарейцы тайно встречались раз в год в течение двух месяцев весной на протяжении многих поколений с целью произвести на свет детей. Всех младенцев женского пола оставляли себе амазонки, а мальчиков возвращали гаргарейцам-отцам.
Несмотря на такую подробную историю, сам Страбон не верит в амазонок:
Кто, например, поверит, что когда-нибудь войско, город или племя могло состоять из одних женщин без мужчин? И мало того что состояло из них, но даже могло делать набеги на чужую землю и побеждать не только соседние племена, так что это войско дошло до теперешней Ионии, и могло предпринять даже заморский поход вплоть до Аттики? В самом деле, это допущение равносильно тому, если сказать, что тогдашние мужчины были женщинами, а женщины — мужчинами. Более того, такие же сказания об амазонках распространены и теперь, и наша склонность верить больше древним сказаниям, чем современным, еще более усиливает упомянутую странность[207].
Вероятно, как и Геродот, Страбон использует устоявшийся мифологический образ, чтобы объяснить поведение женщин кочевых народов Евразии.
Таким образом, у нас есть масса примеров того, как культура скифских и других кочевых племен в регионе Черного моря выступала источником образов женщин-воительниц, которые уже существовали в греческих мифах как амазонки.
Раскопки курганов кочевых племен, датированные временем Геродота, действительно подтверждают, что некоторые женщины этих племен как минимум носили военное облачение. При археологических исследованиях курганов в степях Южного Урала недалеко от Казахстана нашли более 150 могил, принадлежавших савроматам и их потомкам сарматам. Среди захоронений исследователи обнаружили могилы женщин, похороненных вместе с оружием. На женских скелетах были обнаружены не только оружие, доспехи и конская сбруя, но и следы ранений от клинков и наконечников стрел[208]. Но это никак не подтверждает, что эти женщины были воинами и сражались наравне с мужчинами. Древние кочевые народы степей определенно жили в рамках социального порядка, который был гораздо более гибким и изменчивым, чем у их афинских современников, но утверждать, что их женщины обладали теми же правами, что и мужчины, мы не можем.
Для греков скифы были архетипическими варварами βάρβαροι (barbaroi). Слово «варвар» не было для них негативным, а просто обозначало иностранца, который не говорит по-гречески. С точки зрения греков, они говорили нечленораздельную тарабарщину, которая звучала как «бар-бар-бар». Скифы также часто изображались на аттической керамике, их можно было узнать по отличительным костюмам и атрибутам.
Скифский лучник
Терракотовый фрагмент чернофигурной амфоры. 550–540 гг. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
На фрагменте афинской чернофигурной амфоры скифского лучника можно узнать по его войлочной «скифской шапке», луку и стрелам. Они считались типичным
варварским оружием, потому что в отличие от них греческие гоплиты носили тяжелые доспехи и копья[209].
Возможно, в какой-то момент столкновение с савроматскими женщинами повлияло на греков и миф об амазонках слился с их этнографическими знаниями о кочевых народах с женщинами-воинами. Потому что археологические свидетельства существования что савроматов, что скифов у нас есть. Как и косвенные подтверждения того, что женщины могли быть воинами, как и мужчины-савроматы. Но пытались ли греки отрефлексировать это в мифологическом образе амазонок или функция этого персонажа заключалась в чем-то другом?
Обратимся к известным нам мифам об амазонках, их отражению в визуальной культуре в разном историческом контексте. Одним из самых популярных сюжетов был миф об Ахиллесе и амазонке Пентесилее.
История Пентесилеи начинается у Гомера. Как мы уже знаем, если следом за «Илиадой» шла «Эфиопида», эпос Гомера заканчивали словами: «…пришла амазонка, дочь Ареса, мощного духом мужеубийцы». «Эфиопида» — не маленькое произведение: пять песен, 3000 строк. Все почти уверены, что там и говорилось про амазонку Пентесилею.
Почти, потому что «Эфиопида» практически не сохранилась. Насколько? Настолько:
1 Гектора так они погребали. Затем амазонка,
Дщерь веледушного мужеубийцы Ареса, явилась
Пенфесилея[210], прекрасная ликом, дочерь Отреры.
2 Мне расскажи, из какого ты рода, жена, происходишь?[211]
Это все, что у нас есть, плюс синопсис. Все остальное — отсылки в других источниках и пересказы «по мотивам» других авторов. Псевдо-Аполлодор пишет, что о Пентесилее в «Эфиопиде» было сказано так:
Пентесилея, дочь Отреры и Ареса, нечаянно убила Ипполиту и была очищена от скверны убийства Приамом. В происшедшем сражении она убила многих, в том числе и Махаона, но позже погибла от руки Ахиллеса; он влюбился в амазонку после ее смерти и убил Терсита, обрушившегося на него с бранью[212].
Брань Терсита, кстати, интересный момент. Во многих упоминаниях этого мифа можно найти громкие заявления, что Терсит не просто оскорблял Ахиллеса, а буквально обвинил его в некрофилии в отношении Пентесилеи. Мне в свое время захотелось разобраться с этим. В мифах редко что-то всплывает просто так — люди же откуда-то брали эти безумные идеи. Я подумала, вдруг там спрятан какой-то новый пласт извращений древних греков. И начала искать источник.
Выяснилось, что авторы теории часто ссылаются на сборник А. Кондрашова «Кто есть кто в мифологии Древней Греции и Рима?»[213], где автор действительно
сообщает, что воин Терсит, увидев рыдающего Ахиллеса, обвинил его «в страсти, противной природе человека» и выколол Пентесилее глаза, чтобы снять наваждение. И эту страсть смело приравнивают к некрофилии.
В чем заключалась «противная природе человека страсть», что в ней было от некрофилии и кто первоисточник, Кондрашов не указал.
Полная его цитата явно является переводом копируемой из статьи в статью чьей-то чужой цитаты:
Thersites, a simple soldier and the ugliest Achaean, taunted Achilles over his love and gouged out Penthesilea’s eyes[214].
Допустим, уродливым Терсита назвал еще Гомер, ему простительно. Но кто добавил про некрофилию и глаза? Как мы видим, у Арктина, который писал следом за Гомером о событиях Троянской войны, ничего такого не оказалось.
Следующим автором был Лесх, он написал «Малую Илиаду» в VII в. до н. э. До нас дошло чуть больше текста, чем от «Эфиопиды», но про амазонок там ничего нет. Зато есть про троянского коня, и на том спасибо.
Первый более полно сохранившийся источник — сборник «Мифологическая библиотека» Псевдо-Аполлодора. Но это уже I в. до н. э. Тогда уже начался конкретный полет фантазии, но даже с учетом этого там нет некрофилии.
Пентесилея упоминается в «Библиотеке» в двух коротких абзацах, из которых мы узнаём невероятно ценную информацию:
• Пентесилея прибыла в Трою после того, как случайно убила свою сестру, царицу амазонок Ипполиту, на свадьбе Тесея и Федры. Тесей — это неприятный человек, который бросил помогавшую ему с Минотавром Ариадну одну на острове, где она, по разным версиям мифов, либо повесилась с горя, либо вышла замуж за Диониса и попала на Олимп.
• Пентесилею убил Ахиллес, влюбился, а потом убил Терсита за неуважительные высказывания.
Всё.
Заслуживает внимания и поэма Квинта Смирнского «После Гомера». Это вообще уже III в. н. э. и еще больше отсебятины. В первой главе Смирнский действительно подробно описывает сцену убийства Пентесилеи, слезы Ахиллеса и монолог Терсита. Но и Смирнский не говорит о некрофилии и никакие глаза Пентесилее не выкалывает. У него Терсит всего лишь логично указывает Ахиллесу, что в далеко не первый год осады Трои главному воину афинской стороны немного сомнительно сидеть в обнимку с трупом амазонки, выступавшей на стороне троянцев. Но делает это без уважения, за что получает в ухо так, что у него вылетают зубы.
Тезей и Минотавр
Приписывается Художнику Эдинбурга. Аттическая шейковидная чернофигурная амфора. Ок. 500 г. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
Про некрофилию и глаза нет ни у Фотия, ни у Вергилия, ни у Проперция, ни у Павсания и даже у Гигина. Выколотые глаза есть только в поэме Ликофрона «Александра» (III в. до н. э.). Откровенно художественное произведение. Но и там без громких сенсаций.
В общем, кто назвал некрофилией плач Ахиллеса по убитой им красивой женщине, до сих пор мне неведомо[215].
Тем не менее суть мифа сводится всеми авторами к следующему. Амазонки во главе с Пентесилеей прибыли помочь троянцам, начали всех убивать направо и налево. Разбираться с ними пошел Ахиллес. Он же неуязвимый (за исключением пятки). Ахиллес оперативно обезвредил Пентесилею копьем в сердце, снял с нее шлем, и — о боже — амазонка оказалась невероятно красивой. Такой красивой, что он аж зарыдал, осознав, что убить ее можно было и попозже.
Казалось бы, довольно понятный миф, который за века даже не менялся по содержанию, чем немногие мифы могут похвастаться.
Понять, как греки относились к амазонкам, на примере этого сюжета мы можем попробовать по отражению мифа в визуальной культуре и тому, как оно менялось со временем.
Кальпис (сосуд для воды) с изображением Ахиллеса и Пентесилеи
Приписывается берлинскому художнику. Терракотовая гидрия. Ок. 500 г. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
Сцену битвы Ахиллеса и Пентесилеи долгое время изображали в одном стиле. Например, на гидрии VI в. до н. э. изображена старейшая известная нам версия смерти Пентесилеи во время защиты Трои (как мы ее знаем по пересказам «Эфиопиды»). Пентесилея одета в короткий хитон[216], на ней фригийский шлем или шапка, а в руках лук. Фигуры Пентесилеи и Ахиллеса почти одного размера (хотя это может быть и просто художественный прием: берлинский художник[217] часто «вытягивал» тела героинь, чтобы усилить выразительность), и в целом Пентесилея выглядит как серьезный воин.
А теперь посмотрим на ту же сцену, но уже из V в. до н. э., на фризе храма Аполлона Эпикурейского в Бассах[218], местности на территории одного из греческих полисов — Аркадии.
Спартанский полководец Павсаний[219] писал, что его построили в честь Аполлона за избавление от эпидемии чумы в 430 г. до н. э.[220]. А профессор истории Лоуренс Тритл[221] предположил, что «помощник» (греч. ἐπικούριος, epikourios) в названии храма относится не к восхвалению Аполлона, а к наемным солдатам, которые были основным экспортом Аркадии и которые выступили как главные спонсоры строительства храма. Важная деталь, запомним ее.
Храм был украшен 30-метровым декоративным элементом — горизонтальным фризом, который состоял из 23 мраморных плит. На них были изображены сцены сражений греков с амазонками и битва лапифов[222] с кентаврами. И фрагмент с Ахиллесом и Пентесилеей как раз с этого фриза.
Фриз в Бассах контрастирует с изображением Пентесилеи на чернофигурной амфоре выше. Здесь она протягивает руку, как бы моля Ахиллеса о пощаде. Что сильно отличается от изображения ее уверенно держащей копье и сражающейся насмерть. Пентесилея на фризе не выглядит как равный Ахиллесу воин. У нее нет ни шлема, ни оружия. Она обычная беспомощная женщина. Ахиллес даже наступает на нее, чтобы показать свое превосходство. Ну и, естественно, добавляется обнаженная грудь, чтобы уж точно было понятно, что это слабый пол.
Изображение явно демонстрирует, что Ахиллес — лучший и сильнейший из ахейцев, поэтому легко побеждает такого сильного противника, как Пентесилея, хорошо известная всем по эпосам. То есть сюжет тот же, но Пентесилея изображена уже не как воин. Почему так? В тот период греки резко разглядели в амазонках женщин?
Конец VI–V вв. до н. э. — это время, когда Греция переживала настоящий взрыв политических, военных, философских и художественных достижений. Персидские захватчики были отброшены афинскими войсками на суше и на море. Население полисов стремительно росло, а вместе с ним и спрос на предметы домашнего обихода, что объясняет ошеломляющее количество керамики той эпохи, которую до сих пор раскапывают и все никак недораскапывают. Изображения, которые мы видим на амфорах того периода, — это всего лишь отражение известного грекам мифологического сюжета, восхваление сильного героя Ахиллеса в Троянской войне.
Но потом начинаются настоящие разрушительные войны с Персией[223]. Борьба за Грецию становится реальной. Вот тут-то и появляется не мифический противник, а настоящий враг — варвар. Это люди из Малой Азии, Ассирии, Персии и других стран. По сути, любой, кто не был греком. Вследствие Греко-персидских войн в Афины в огромных количествах начали прибывать беженцы. Считается, что это стало одним из факторов, повлиявших на принятие в Афинах нового закона о гражданстве, о котором упоминалось во введении. Его в 451 г. до н. э. предложил Перикл, древнегреческий государственный деятель, один из отцов-основателей афинской демократии. По этому закону человек мог быть гражданином Афин только в том случае, если не только его отец (чего прежде было достаточно), но и дед по материнской линии также был гражданином Афин. До этого афинское гражданство могли получать дети от браков с иностранцами (метеками), что увеличивало число граждан. Теперь же это было исключено, если афинские мужчины хотели для своих детей афинское гражданство[224].
Это дало афинским женщинам, чьи отцы были гражданами Афин, формальный статус граждан, но без политических прав. Они по-прежнему не могли голосовать, участвовать в народных собраниях, заседать в суде или занимать государственные должности.
По идее новый закон должен был останавливать афинских мужчин от того, чтобы жениться на иностранках. А как мы помним, родина амазонок по мифам тоже всегда находилась за пределами границ греческих полисов. Вероятно, в этот период греки начинают использовать уже существовавший образ амазонок для отображения более широкой роли «варваров».
Краснофигурная ноланская амфора с узкой шейкой
Аттика, Греция, ок. 440–430 гг. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
За основу, возможно, взяли изображавшихся ранее скифов. На терракотовой ноланской[225] амфоре со сценой сражения грека и амазонки мы видим фигуру в восточном костюме — штаны (анаксирид), облегающее пальто с рукавами (кандис) и мягкая кожаная шапка (кидарис) с длинными ушами, свисающими вниз.
Похожее облачение мы видели выше у скифского лучника. И оно действительно чаще всего использовалось в афинском искусстве для изображения скифов. Но в данном случае мы видим уже не бородатую фигуру, что дает нам основания предполагать, что это амазонка.
В случае с храмом Аполлона в Бассах, возможно, мы как раз видим использование амазонок в роли внешнего врага. После завершения войн с Персией военные угрозы начали исходить еще и от других греческих полисов, недовольных правилами Афин. Наступил период Пелопоннесских войн за политическое влияние в грекоязычном мире[226]. Строительство храма в Бассах в Аркадии началось в 429 г. до н. э. Аркадия тогда испытывала на себе влияние Афин, хотя и находилась в непосредственной близости от Спарты. Предполагаемым архитектором храма был Иктин, самый уважаемый архитектор Афин, только что закончивший строительство Парфенона. А одной из функций Аполлона, которому посвящен храм, было выступать советником в военных вопросах. С учетом версии Лоуренса Тритла, что строительство храма спонсировали наемные солдаты, можно предположить, что украшение храма — это военная пропаганда для населения: «Мы самые сильные, мы всех победим, с нами Аполлон».
Изображение на фризе Пентесилеи, умоляющей и побежденной Ахиллесом, могло быть попыткой феминизировать врага и заставить его казаться еще слабее. В пользу этого можно привести и речь Лисия, афинского оратора, которую уже позже, в 390-х гг. до н. э., он толкнул в Афинах в честь афинских воинов, павших в Коринфской войне[227]:
(4) Амазонки вели древний род свой от Арея; живя на берегах реки Фермодонта, они были единственным из всех окрестных народов, который был вооружен железом, и первые в мире стали ездить на конях; при помощи их они догоняли бегущих врагов, незнакомых с таким искусством и потому не ожидавших этого, а сами оставляли своих преследователей далеко позади. Благодаря своей храбрости они считались скорее мужчинами, чем женщинами, по своей природе, потому что все видели, что превосходство их пред мужчинами по душевным свойствам больше, чем недостатки по строению тела.
(5) Когда они властвовали над многими народами и действительно уже поработили соседей, они услышали рассказы о великом блеске нашей страны и ради громкой славы, с большою надеждой на успех, пошли войной на наш город, взявши с собою самые воинственные народы. Но когда они встретились с доблестными мужами, то их храбрость оказалась соответствующей их природе, и они
получили славу, противоположную прежней: опасности еще более, чем их тело, показали, что они — женщины.
(6) Только им одним не было дано научиться из своих ошибок, чтобы стать благоразумнее на будущее время и, вернувшись на родину, рассказать о своем несчастии и о доблести наших предков: погибши здесь и понеся кару за свое безумие, они сделали память о нашем городе бессмертной вследствие его доблести, а свое отечество лишили славы, потерпев здесь поражение. Так, пожелав завладеть чужой страной вопреки справедливости, они лишились своей вполне справедливо[228].
Как мы видим, войны с Персией в то время уже нет. Греки воюют со Спартой. А образ амазонок есть. И общий посыл речи — «кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет». То есть, как и на фризе в Бассах, амазонок из эпосов продолжают использовать как образ врага, который непременно погибнет, если решит выступить против Афин.
Мы видим у Лисия ту же самую мысль, что разбирали выше, в мифах об Афине и Артемиде: у греков быть воином считалось мужским занятием.
Помимо битвы Ахиллеса с Пентесилеей, другим популярным сюжетом в греческой визуальной культуре была амазономахия — мифическая война между греками, которых вел Геракл, и амазонками. Изображались и отдельные сцены из нее — например, похищение Тесеем царицы амазонок Антиопы. Я же упоминала, что мы еще поговорим о Тесее и его недостойных деяниях.
Тесей упоминается Гомером в «Илиаде»[229] как самый сильный и храбрый герой периода Троянской войны. Это один из легендарных царей Афин. Ему приписывают объединение всех жителей Аттики в единый народ в рамках единого полиса Афины. Чаще всего Тесея вспоминают в связи с мифом о критском Минотавре, но амазономахия — не менее интересный сюжет.
Чаша Друпа с изображением амазономахии и сфинксов
Приписывается «Группе Родоса 12264». Ок. 540 г. до н. э. Терракотовый килик. Чернофигурная аттическая керамика. The Metropolitan Museum of Art
Плутарх сообщает[230], что есть разные версии, в какой период Тесей участвовал в походе против амазонок. Одна группа историков, в которую входит Филохор[231], считает, что Тесей плавал вместе с Гераклом и «в награду за храбрость получил Антиопу». Другие, «большинство» — в их числе Ферекид Сиросский (Сирский)[232], Геродор[233], Гелланик[234] — «утверждают, что Тесей плавал после Геракла на своем корабле и захватил амазонку в плен». По версии же Биона[235], она была захвачена и увезена обманом. Мол, Тесей воспользовался ее природной «мужелюбивостью» и, когда она принесла ему дары на корабль, стремительно отчалил с ней на борту. Плутарх же поддерживает версию, что Тесей плавал без Геракла, а Антиопу похитил.
Мы будем придерживаться версии Плутарха: Тесей Антиопу похитил.
Страшно подумать, что делали с Антиопой на корабле, если по прибытии в Афины и после рождения сына от Тесея она выступила на его стороне против амазонок, которые пришли в Аттику отомстить и спасти ее. И не просто выступила, а героически пала в бою, защищая своего похитителя. Сложно представить, что может быть более яркой иллюстрацией того, как работает стокгольмский синдром[236]:
Узнав о нашествии амазонок, Тесей выступил против них с городским ополчением. Вместе с Тесеем была и амазонка Антиопа, родившая ему сына Ипполита. Вступив в сражение с амазонками, афиняне превзошли их доблестью. Войско Тесея одержало победу: часть вторгшихся амазонок пала в бою, а прочие были изгнаны из Аттики. (4) Однако случилось так, что Антиопа, сражавшаяся вместе со своим мужем Тесеем и отличившаяся в битве, геройски пала в бою. Уцелевшие амазонки решили не возвращаться на родину и ушли в Скифию вместе со скифами, среди которых и поселились[237].
Как и в случае с Пентесилеей, изображение различных сцен амазономахии также меняется. Например, на краснофигурной амфоре[238] изображен Тесей, несущий Антиопу, которая изо всех сил пытается освободиться, а друг Тесея, Пирифой, следует за ней, обеспечивая прикрытие. Антиопа все еще одета очень достойно, хотя ее и недостойно похищают.
А на более поздней вазе, середины V в. до н. э. со сценой амазономахии амазонки уже выглядят легко и непринужденно. Настолько, что у них оголена грудь.
Амазономахия
Аттический краснофигурный кратер. Ок. 450 г. до н. э. The Metropolitan Museum of Art
Но даже если не давать оценку изменению внешнего вида амазонок при изображении сюжетов амазономахии, то сам миф о Тесее и амазонках транслирует ту же идею, что и миф о Пентесилее и Ахиллесе: все покоряются Афинам и выступают на их стороне. Вон даже гордая царица амазонок сдалась, родила сына и умерла за царя Афин. Конечно, есть большое желание интерпретировать мифы об амазонках как наставление для древнегреческих девушек. Мол, если не выйдете замуж, потеряете всю женственность, превратитесь в мужчин. Но как мы видим по их отражению в древнегреческой культуре, скорее всего, так их никто не воспринимал.
Когда мы читаем в сказках про Бабу-ягу, то не думаем, что это какая-то реальная, сопоставимая с обычным человеком личность, просто с трудной судьбой. Мы понимаем, что это вымышленный сказочный персонаж. Так и с амазонками. Для древних греков это персонаж мифа, образ «чужака», который в случае как минимум с Афинами использовался для того, чтобы продвигать идею их непобедимости и военной мощи.
Другой вопрос, что так как-то повелось и совпало далее, что лучшим образом поверженного варвара стал именно женский профиль. С учетом количества изображений таких сцен, которые были просто везде, получается, что вокруг древнегреческих женщин формировалось визуальное пространство, в котором сильнейшие женщины древнего мира всегда погибали от рук греческих героев-мужчин. Даже если держать в голове, что амазонки воспринимались исключительно как мифологический персонаж, я не считаю, что это совершенно никак не влияло на нарратив правового положения женщин в Афинах и косвенно не способствовало поддержанию устоявшегося образа.
Итак, о чем древним грекам говорили мифы о богинях, отказавшихся от замужества, и гордых амазонках? Как мы увидели, образы Гестии, Афины, Артемиды, амазонок не несут в себе какой-то идеи культивировать презрение к незамужним женщинам или призыв к ним заниматься военным делом. Но определенно в них просачиваются все те же представления о том, что самая идеальная женщина — это немножко мужчина и даже самая сильная женщина все равно проиграет герою мужского пола.