– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Тебя спасаю, – совершенно серьезно ответила она, все так же протягивая руку.

– Но тебя здесь быть не должно! – крикнул я, потому что это место затрясло еще сильнее.

Девушка нахмурилась:

– Неужели ты не понимаешь, что мы связаны? В тот день, когда дали друг другу клятвы. Ты сам связал нас!

– Я? – Я поморщился. – Я этого не помню.

– Ты помог мне, а теперь я помогу тебе.

– Что? Нет! Это бред!

Боль спине достигла такого пика, что я просто упал, уткнувшись щекой в бетонный пол. Он был прохладным и приносил хоть какое-то облегчение. Потолок начал рушиться, засыпая меня пылью и мусором.

А потом кто-то взял меня за руку. Я повернул голову в сторону. Это была она. Лежала со мной рядом, крепко сжимая мои пальцы.

– Все будет хорошо, – беззвучно произнесли ее губы, хотя по щеке скатилась слеза. Жаклин улыбнулась, и даже в этом галлюциногенном бреду мне стало вдруг так спокойно и тепло, как будто кто-то впрыснул в вены обезболивающее.

– А как же ты? – прошептал я.

– А я с тобой. Я всегда с тобой…

И потолок окончательно рухнул.

Глава 23. Связь (Марс)

Христиане верят, что с того момента, как два человека соединяют себя узами брака, они становятся связаны. «И станут двое единым целым…» И не важно, что брак этот был формальностью, – сделка совершена, клятва подписана. Марсу всегда это казалось ужасно странным. Но еще более странным казалось то, что Бланж в это искренне верил.

«С тех пор, как мы вместе, я никогда не падаю». Марс сам слышал, как он повторял это не один раз то Лилиан, то Лаклану, при этом громко смеясь, как будто подначивая свою девчонку.

«Потому что я беру все твои падения на себя? – возмущалась она, хотя прекрасно понимала, что и без него спотыкалась, ударялась, поскальзывалась не меньше. – Но разве это справедливо?»

А сейчас Марс, стоя у стойки больничной регистратуры, ошарашенно глядел на два планшета с фамилией Беланже и не верил своим глазам. «Она упала, чтобы он встал? Но встанет ли?» – это был тот вопрос, на который у Марса не было ответа.

– Так какой из Беланже ваш? – снова переспросила медсестра.

И несмотря на то, что он понимал, как это странно звучит, произнес:

– Кажется, оба.

Она улыбнулась:

– Девушку уже выписывают. Нет необходимости оставлять ее еще на ночь. Ей наложили гипс, и через полчаса вы сможете ее забрать. А вашего друга еще не перевели в палату, он пока в реанимации, так что к нему, к сожалению, нельзя.

Честно говоря, Марс и сам понятия не имел, с чего решил вдруг приехать, как будто тягостное ощущение с утра не отпускало: ведь это он привез Реми сюда накануне. Вот только, что говорить и как себя вести, Марс не знал. Так что, когда ему запретили посещения, он ощутил лишь облегчение и благодарность.

– Нет, я в эту штуку не сяду, даже не просите!

Услышав знакомый голос, Марс обернулся. Это была Жаклин. И если бы не гипс на ноге, Марс был уверен, она бы уже бежала отсюда.

– Я и сама прекрасно дойду.

– Нет, мэм, – настаивала тучная чернокожая медсестра, все еще держа перед ней инвалидное кресло. – Так по протоколу не положено! Я должна доставить вас к выходу в целости и сохранности, а дальше делайте что хотите!

– Здесь десять шагов!

– Это правила!

– Глория, нет! – Жаклин предупреждающе выставила вперед палец. – Кэсс, помоги мне, – подозвала она подружку, и та подскочила, таща под мышкой костыли.

Медсестра всплеснула руками:

– И вот что прикажите с вами делать?

Но Жаклин в ответ улыбнулась и пожала ее пухлую руку.

– Пожелайте мне удачи и больше не падать с лестниц. Хотя бы в ближайшие полгода.

Та лишь картинно закатила глаза. Так, как умеют делать лишь видавшие эту жизнь черные женщины.

– Давай, Джеки, держись тогда крепче, – захрипела ее подружка, подныривая под руку девушки, в то время как медсестра, качая головой, взяла ее под другую.

– Угораздило же тебя так, девочка!

– Из всех твоих глупых падений это было самое глупое, – согласилась подруга.

– Бланж не звонил?

– Нет.

И тут она заметила застывшего у стойки Марса.

– А ты что здесь делаешь? – замерла Жаклин.

«Только ей не говори», – вспыхнуло в голове.

– Кое-кого хотел проведать, – ответил Марс. Жаклин нахмурилась. – Пацан у меня тоже неудачно упал. Тоже с гипсом. – Даже не соврал. – А с тобой что случилось? Бланж в курсе, что ты здесь?

Девушка покачала головой:

– Нет, он не знает. Я не могу до него дозвониться.

– Он уронил телефон в воду, – выкрутился Марс.

Кажется, Жаклин облегченно выдохнула.

– Не говори ему, пожалуйста, – попросила она.

«Ну точно, одинаковые», – покачал головой Марс, но пообещал:

– Не скажу.

А через двадцать минут уже вез ее в кампус на своей машине. Глава 24. Быть мужчиной (Бланж)

– Мистер Бэлэнджер.

Медсестра приветливо улыбнулась, протягивая бумаги, и я уже приоткрыл рот, чтобы поправить ее, но впервые в жизни не стал этого делать.

– Спасибо.

Со дня операции прошла неделя. Очередная неделя боли и адского восстановления, от которого буквально чернело в глазах, и в течение которого мне приходилось врать Жаклин буквально ежедневно, что было самым сложным. И вот наконец меня отпускали. Затолкав медицинские выписки в сумку и перекинув ее через спинку инвалидного кресла, я посмотрел на часы. Этот козел опаздывал. Ну еще бы. Уверен на все сто, Марс сделал это специально. Но факт, что из больницы меня забирал он, сам по себе уже был странным, так что не мне судить.

– Ты упал с мотоцикла? – вдруг спросил чей-то голос.

Я обернулся. Рядом со мной сидел пацан лет десяти-двенадцати. В таком же кресле, разве что размером поменьше.

Я кивнул:

– Неудачно.

Умалчивая о том, что еще более неудачно поймал мотоцикл, упавший на меня сверху.

– Ты ведь Реми Беланже? – вдруг спросил мальчишка, произнеся мою фамилию правильно. А это происходило лишь в двух случаях: дома, в Канаде, или когда человек точно знал, кто я: бывал на соревнованиях и слышал, как она произносится.

– Вроде был с утра, – ответил я, криво улыбнувшись.

– Круто! – раздался восхищенный вздох.

Я видел, как его мама пошла с бумагами в офис. Краем уха уловил: «первая операция», «возможно, не будет ходить», «рано делать прогнозы». Как же все это было знакомо.

– Тебе страшно? – вдруг спросил пацан, глядя на меня таким взглядом, как глядят на спасителя, на того, кто может тебе помочь, хотя я не мог. Мне бы кто.

– Страшно. – Потому что сам не знал, что будет со мной через неделю, месяц, два. В моем случае даже самые опытные врачи опасались давать прогнозы.

Он опустил взгляд:

– А я думал, чемпионы ничего не боятся.

– Боятся, так же как и все. Особенно падать, – тихо произнес я.

– Как и все, – повторил он, как будто себя успокаивая.

– Верно. Но знаешь, что отличает их от простых людей? – Мальчишка притих, впитывая каждое слово, будто сухая почва – дождь. И я наклонился, чтобы никто нас не смог услышать, не зная, для кого говорю больше: для него или для себя. – Чемпионы не боятся подниматься.

Пацан ответил короткой улыбкой. Я очень хотел, чтобы он сам в это все еще верил.

– А можно фото? – с надеждой спросил он. – Я попрошу разместить его на странице нашей школы мотокросса. У нас почти двадцать пять тысяч подписчиков. Иначе мне никто не поверит, что я тебя видел. Пожалуйста.

И я замер.

«Чемпионы ничего не боятся».

Или все-таки нет?

Наверное, это и есть тот момент, когда понимаешь, что не так уж ты и отважен.

Больше всего на свете я хотел сбежать, но ответил:

– Да, конечно.

Подкатил свою коляску к его, чувствуя, как обезболивающее медленно начинает отпускать, посылая по спине раскаленные импульсы. Приобнял его одной рукой.

– Мам, – позвал он, на этот раз широко улыбнувшись. – Мам, сфотографируй нас!

Щелкнула вспышка.

И на следующий день все изменилось.

Потому что социальные сети взорвались.

***

«Реми Беланже: правда, которую скрывали год».

Комментариев (3780).

Глава 25. Встань и иди! (Бланж)

Помню, в детстве отец частенько повторял: «Когда ты победишь, весь мир заткнется». Всю свою жизнь я только и ждал этого момента. В десять, пятнадцать, двадцать лет. Но каково же было вырасти и понять, что он оказался неправ?

Какая ирония – спустя столько побед и поражений осознать: неважно, что думают о тебе другие. Важно лишь то, что ты думаешь о себе сам. И ровно в этот миг наступает освобождение.

Lily: Как ты?

BLNG: Все отлично.

Lily: Это «отлично» – отлично? Или «отлично» – «я готов убиться об стену»?

BLNG: Отлично – отлично.

Lily: Тогда я тебя прошу, только не читай комментарии. Не открывай интернет.

BLNG: Уже открыл. Уже прочитал.

Lily: *плачущий смайлик*

BLNG: *сердечко*

BLNG: Не переживай, Лилс, я правда в норме. Лучше заезжай как-нибудь, а то Марсу тут без тебя скучно *подмигивает*

Но она почему-то так и не ответила.

Один Бог знает, что между ними произошло. Марс эту тему ни разу не поднимал, а сам я не спрашивал. И так было ясно, что история о «счастливой команде» растаяла, как дым. Вернее, моя развалилась, а его… Марс всегда был одиночкой.

– Проснись и пой! – Широко раскрыв двери гаража, служившего мне спальней, он прошагал внутрь. После выписки прошло три дня. Моя активность все еще была ограничена, потому что каждый раз, когда я шевелился, моей спине все еще было чертовски больно. Вот только я застрял посреди пустыни рядом с человеком, которому было на это совершенно наплевать. – Надеюсь, сегодняшний день пройдет с меньшим количеством нытья, чем вчерашний, потому что вчерашний побил все рекорды. – Я молча стиснул зубы. – Отвечаю: подсадить тебя на такое количество ибупрофена было отвратительной идеей.

– Меня не спрашивали, знаешь ли.

– Ну так радуйся: значит, наконец твой организм избавился от этой дряни!

– А что, по мне не видно, как я радуюсь? – прохрипел я, глядя на него снизу вниз исподлобья. Но он лишь бросил мне полотенце.

Марс был прав. Находясь в больнице, я буквально парил, как воздушный шарик, оттого, как легко себя чувствовал после операции. У меня не было ограничений в лекарствах. Стоило боли появиться – я мог нажать на кнопку, и в вену текла жидкость, делающая этот мир воистину прекрасным. Но по возвращении домой курорт резко закончился. Хотя это было не самое противное. Последняя операция опустошила мой банковский счет. И как ни стыдно было это признавать, я стал не в состоянии позволить себе не только прежний уровень физиотерапии, но и просто жизни. Мои счета светили нулями. Увы, не после единиц.

– Подъем. У меня в десять уже дети, так что будь добр, шевели задницей.

Спустя полчаса я уже сидел у ворот, словно какой-то библейский старейшина, со стороны наблюдая, как нескладные подростки на своих тощих мотоциклах с упоением пылят.

– Жуть как беспонтово со стороны смотреть, да?

Я обернулся. Незнакомый пацан лет двенадцати, ковыляя, подошел и по-хозяйски уселся рядом. Его нога была обмотана эластичным бинтом, под которым прятался гипс.

– Зак, – протянул он ладонь.

– Реми.

– Я знаю. – Широкая улыбка осветила его лицо. – Отгадай, сколько раз я караулил тебя у трейлера, чтобы футболку подписать? – И сам же ответил: – Миллион. Я даже выкрикивал твое имя. Но ты так ни разу не остановился.

От его слов стало еще паршивее. Я перенесся на год назад. Туда, где был не просто кем-то, а тем самым человеком, чей автограф пацаны были готовы ждать на жаре часами. А сейчас сидел здесь, на деревянной лавке, бесполезный и ненужный. И понятия не имел, как снова выбраться отсюда туда.

– Прости. Видимо, я был слишком эгоистичным придурком.

– Ничего, бывает, – ответил пацан. – А чё, все совсем плохо?

– В каком смысле?

– Ну… – Он пошаркал здоровой ногой, поднимая вверх желтый песок. – Всякое говорят.

– И что же?

– Что ты больше никогда не вернешься.

«Эта страна неисправима», – про себя посмеялся я.

– Наверное, они правы.

– Фигово, – потупил он взгляд.

– Да, если не вернусь, все и правда нерадужно. По крайней мере, уже пора задуматься о том, где на ближайший год брать деньги. Потому что мои карманы пусты.

– Тебе придется устроиться на нормальную работу? Как у моего отца, в офисе?

– Судя по всему, – пробормотал я, сам не веря, что разговариваю о подобном с двенадцатилетним пацаном.

– А на кого ты учился?

– Самое смешное, что я и сам не знаю. Все это было неважно в то время, а теперь… – Сорвав засохшую травинку, я зажал ее стебель между зубов.

– Жесть, – покачал головой пацан.

Он был прав. Если реабилитация не поможет, то все, что мне светит, – какой-нибудь офис с восьми до пяти, где я буду перекладывать бумажки и отвечать на звонки, ну, или, на худой конец, свой магазин спортивных товаров. Мрак.

– Эй, Зак, – позвал мужской голос. Наверняка, отец. – Зак, где ты застрял?

– Я здесь! – крикнул он и тут же добавил: – Прости, мне надо идти. Я сюда и так ненадолго отпросился.

– Давай, удачи, – подмигнул я, кивнув на его гипс. – И ты, это… учись уже падать как полагается.

Он улыбнулся, хитро подстебнув:

– Ты тоже.

Я рассмеялся, а он вдруг обнял меня на прощание. Буквально на секунду порывисто и неуклюже вмяв в желтую стену «Святого моря». А потом так же резко исчез, прыгая на одной ноге в сторону парковки. Я же смотрел ему вслед, размышляя о том, что, кажется, потерял даже гораздо больше, чем думал раньше. Ведь автограф он так и не попросил.

Дни потянулись за днями. Обычная моя рутина состояла из трех-четырех часов упражнений, выполняя которые я мог наблюдать за носящимися по «Святому морю» подростками, а затем бестолково торчал в гараже c Марсом. И, как бы странно это ни звучало, я по нему скучал.