– А как же… – Я обернулась и посмотрела на дверь своей комнаты.

– Дай ему время. Когда захочет, сам присоединится. – Джефф протянул руку, помогая мне подняться. – Да, и не обращай внимания на моих девчонок. Они в том возрасте, когда все разговоры сводятся лишь к мальчишкам.

– Мне кажется, именно этого нам всем сейчас и не хватает. Вот таких вот нормальных разговоров.

– Тогда идем?

И я кивнула.

Мы вошли в кухню вместе. Ким и Джо трещали о планах на завтрашний день, и только от них я узнала, что тоже записана к стилисту, а сама церемония запланирована на вечер. Мама все это время поглядывала на меня украдкой. Про Бланжа никто не говорил, я же молча жевала салат. А потом на пороге комнаты появился он. Сидящий в кресле, в чистой рубашке и черных джинсах. Как ни в чем не бывало извинился за опоздание и занял свободное место рядом со мной. Джефф специально убрал из-за стола один стул.

Все замолчали.

– Я вашему разговору помешал? – спросил Беланже.

– Нет, что ты.

– Конечно, нет.

– Да мы просто…

Это было так комично, когда вся семья разом принялась оправдываться.

– Ясно, – улыбнулся он.

Девчонки тут же, засуетившись, принялись накладывать ему на тарелку сразу всего и побольше. «Жареная индейка, фасоль с томатом, салат, кукурузный хлеб» – только и доносились названия блюд, на что Бланж почти всегда кивал, рассыпаясь в своей типично канадской вежливости.

– Реми, а чем ты занимаешься? – решила мама начать разговор. – Работаешь, учишься?

– Я в поиске себя, – ответил Бланж, ничуть не смущаясь. – Пока прикидываю варианты.

– И как долго продолжается этот поиск?

– Мама, – воскликнула я, на что Бланж коснулся моей руки, но я тут же отдернула свою. Не хотела после случившегося с ним разговаривать. Я не дворняжка, которую можно вот так – то приласкать, то пнуть ногой. Даже несмотря на его положение. И хотя раньше он считал, что с его вспышками гнева все обязаны мириться, я терпеть подобный тон не собиралась.

– Все нормально, Жак, – ответил он и, улыбнувшись моей матери, ответил: – Этот поиск продолжается уже год. К сожалению, после того как весь смысл твоей жизни состоял из спорта, найти себя в чем-то более обыденном достаточно сложно.

Хорошо, что встрял Джефф, иначе выдержать возникшую паузу было бы выше моих сил:

– Джеки говорила, ты профессионально занимался мотокроссом?

Бланж кивнул:

– Достаточно профессионально.

Я отвела взгляд. Знали бы они, спортсмен какого уровня сейчас сидит перед ними и ест их пересоленную фасоль.

– А что, за это хорошо платят? – как бы невзначай поинтересовалась мама, ковыряя овощи на своей тарелке.

– Я сегодня видела рекламу, – встряла Джо. – Они продают билеты на гонки в Вегасе почти по две сотни баксов.

– Господи, глупости какие, – ответила ей мама. – Кто согласится отдать столько за какую-то гонку.

– Вообще-то стадионы всегда полные, – парировала я.

– Ну, может, в Вегасе, – неохотно согласилась она. – Люди там привыкли сорить деньгами. Выпивка, казино, гонки, женщины.

– На самом деле этот чемпионат довольно длительный для залетных туристов. Три недели, три трассы, двадцать гонщиков, – пояснил Бланж. – Большое событие. Возможно, поэтому такие дорогие билеты. Если честно, я сам никогда не интересовался даже, сколько они стоят.

– Он выиграл его в прошлом году! – не сдержалась я. Не знаю, с чего меня так понесло, но захотелось заткнуть мать за пояс.

– Кру-у-уто, – вздохнула Кимберли.

– Ага. – Это уже Джо.

– Так, значит, у нас здесь звезда, – хлопнул его по плечу своей ручищей Джефф, так что Бланж едва не согнулся.

– Ерунда, – ответил он, пригубив апельсиновый сок, словно пытаясь заполнить возникшую паузу.

– Не ерунда! – возразила ему Кимберли. – На афише пишут, что призовой фонд такой огромный, словно ты обчистил казино «Белладжио».

– Ничему в интернете верить не стоит, детка, – ответила мама. – Там все врут. Это реклама.

Бланж лишь улыбнулся. Я громко вздохнула.

– Не сочти за наглость, но сколько на самом деле за победу платят? – добродушно поинтересовался Джефф.

Бланж совершенно ровным тоном произнес:

– Миллион долларов за первое место. Пятьсот тысяч за второе.

В повисшей тишине моя мать подавилась соком. Джеффу пришлось постучать ее по спине. И разговор на эту тему затух сам собой.

Чуть позже ужин плавно перетек в настольные игры, что окончательно привело меня в замешательство: раньше мы никогда ни во что не играли. Но сейчас девчонки, втянув в это развлечение отца и Реми, писали друг другу записки с заданиями, и это было очень похоже на популярную в моем детстве забаву.

Беланже со всеми старался поддерживать легкий разговор. Со всеми, кроме меня. На меня он лишь изредка бросал случайные взгляды, но я не поворачивалась в его сторону, хотя ощущала их почти физически. Было в них что-то тяжелое, грустное, бесконечно тоскливое, несмотря на то что он умело это прятал.

– Ты пишешь двумя руками по очереди? – вдруг воскликнула Ким, ткнув в его сторону кончиком ручки.

Облокотившись на холодильник, я молча наблюдала.

– Что? – Он поднял взгляд. – А, это. Да, со школы.

– Ты амбидекстр?

Он улыбнулся:

– Скорее, недодекстр. Потому что по итогу не пишу нормально ни правой, ни левой рукой.

Это правда. Его почерк было почти невозможно разобрать. Я еще из анкет помнила. А если он еще и менял руки в процессе, тот и вовсе становился похож на наскальные рисунки.

– Круто! А еще у тебя акцент.

– Что, сильно заметно?

Ким улыбнулась, покивав:

– Вообще-то да.

И Бланж, поморщившись, протянул:

– Но он ведь не так ужасен, как все говорят, верно?

Я улыбнулась, глядя на них со стороны. Умел же этот парень произвести впечатление. В нем промелькнул тот самый Бланж, которого я когда-то знала.

– Нет, он милый, – разулыбалась Кими.

– Не флиртуй с парнем Джеки. – Джо толкнула ее локтем.

– Я и не флиртую.

– Как же.

Джефф снисходительно закатил глаза.

– Джеки, прости, – обернулся он ко мне. Бланж повернулся следом, поймав меня взглядом. Как будто хотел что-то сказать, но не мог.

– Ой, Джеки! – выкрикнула Джо. – А расскажи, как вы познакомились!

– Это долгая история…

– А я бы тоже послушала. – Мама встала рядом.

– Да все скучно и банально. – Я отмахнулась и принялась теребить зажатую в руках салфетку. – Увидела его возле работы полтора года назад и влюбилась.

– Ты не рассказывала, – вмешалась мама.

Я взглянула на Реми. Он слушал так внимательно, как будто сам хотел услышать все из первых уст.

– Да нечего было рассказывать. Я сразу поняла, что ловить там нечего, и любовь прошла. Осталась только коммерция. – Все засмеялись, считая это хорошей шуткой. Все, кроме Реми. Потому что только его лицо так и оставалось серьезным. – Если вы не против, я закончу с посудой. Завтра нас ждет тяжелый день.

Повесив салфетку на спинку стула, я сбежала в кухню. Несмотря на то что слова мои были ложью, внутри ныло и скреблось понимание, что я правда влюбилась в него. А еще все это будило целый вихрь тех самых дурацких книжных бабочек. Я обняла себя двумя руками, чувствуя, как нервно крутит живот от ударов по нему их крыльев, и тихо произнесла:

– Сегодня вы можете быть спокойны. Он об этом никогда не узнает. Наша легенда – хорошее прикрытие. – А потом выдохнула и, плюхнувшись на стул, подперла рукой голову. Впрочем, побыть в одиночестве мне все равно не удалось: следом пришла мать.

– Теперь ясно, почему ты за него так быстро выскочила.

– Что? – Я опешила.

– Парень, как оказалось-то, фантастически богат, – ухмыльнулась она, ставя в раковину составленные стопкой тарелки.

– По-твоему, это всё, что меня интересует?

Она включила воду и принялась их ополаскивать перед тем, как засунуть в посудомойку.

– По-моему, это всё, что интересует всех, – явно сделав акцент на последних словах, ответила она.

– Все – не ты, мама.

Я нахмурилась. Сначала решила с ней поспорить, а потом вдруг поймала себя на мысли: «А с какой стати я вообще оправдываюсь?» Всю свою жизнь я только и делаю это. За то, что не такая, как все, за то, что родилась, за то, что живу, дышу и мешаюсь под ногами.

– Знаешь ли ты вообще, что такое безусловная любовь?

– Какая-то ерунда, что придумали священники в церкви, Джекс, – махнув рукой, ответила она. – Ее не существует. Женщина не умеет любить без условий. Это в ее природе не заложено.

– И за что же ты полюбила Джеффа тогда? Чем он тебя покорил, кроме стриженого газона и того, что, в отличие от тебя, явно знает, что такое настоящий семейный ужин?

Я видела, что она поймала мою шпильку, но не отреагировала на нее.

– С чего ты взяла, что я его люблю? – ответила она совершенно серьезно.

Я аж растерялась:

– Но как же? А свадьба? Завтра ведь…

Она вытерла руки, подошла ко мне и погладила меня по щеке. И я невольно прикрыла глаза в ответ на материнскую ласку, так редко достававшуюся мне с детства.

– Джеки, Джеки, какая же ты еще наивная дурочка.

– Наверное. Потому что я продолжаю верить, что в мире бывает иначе.

– Не делай как я. И не повторяй моих ошибок. Когда женщина позволяет себя любить – это самая лучшая из позиций. К тому же разве Джефф не чудо?

– Он милый, – машинально пробормотала я. – Но как ты можешь не любить его?

Она снисходительно улыбнулась:

– Так живет бо́льшая часть взрослых людей, моя дорогая.

Нет, это какой-то бред.

– Тогда любила ли ты когда-нибудь кого-то вообще?

Она приподняла брови.

И в этот момент я почему-то подумала, что она ответит: «Конечно. Тебя». Потому что как раз именно такая любовь – без условий – должна быть у каждой матери к своему ребенку. И неважно, кто его отец. Но она ответила:

– Увы, было однажды. И как видишь, ничем хорошим это не закончилось. – А потом, покрутив мой выбившийся из прически локон, добавила: – Да, и сделай завтра что-нибудь со своими волосами, а то ты всем позади сидящим полсцены будешь загораживать.

Мама ушла, а я еще долго сидела на кухне, слушая смех девчонок, замечания матери, бас Джеффа и стук фишек настольных игр из гостиной. И думала: может, я и правда такая дура?

Может, позволять любить себя – и есть самая правильная из позиций?

Но чем дольше я думала об этом, тем сильнее расстраивалась.

Когда вечером Бланж вернулся в нашу с ним комнату, я сделала вид, что сплю. Закрыла глаза и отвернулась, не желая больше разговаривать. Он возился еще минут двадцать. В конце концов выключил свет и тоже устроился на своей половине кровати. Так мы и лежали в темноте. А потом телефон мигнул входящим сообщением.

BLNG: Прости меня.

Я не ответила. Только сильнее стиснула зубы.

Телефон мигнул снова.

BLNG: Жак, прости.

BLNG: Прости, что снова на тебя сорвался. Я правда не хотел.

Мне пришлось зажмуриться, чтобы не разреветься. А потом я услышала хриплый голос.

– Жаклин…

Еще немного. Мне требовалось еще совсем немного времени, чтобы привести в порядок мысли. Вдохнуть поглубже и не дать волю слезам.

Мне так хотелось прижаться к нему и буквально выкрикнуть: «Ну обними же меня наконец! Обними!» Но все, что я решилась произнести, было:

– Мне холодно.

Бланж на том конце кровати застыл. Такого он явно не ожидал. Поэтому снова повисла пауза.

– Что? – переспросил он.

– Мне холодно, – уже громче повторила я, зажмуриваясь. А потом почувствовала, как сильная рука притянула меня к себе, передвинув на свою половину кровати.

– А так? – спросил он.

И я, уткнувшись носом в его плечо, тихо прошептала:

– Так хорошо.

Глава 15. Десять причин моей ненависти (Жаклин)

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями…

– Господи, почему эти свадьбы все такие однообразные? – чуть наклонившись, чтобы никто из впереди сидящих не услышал, прошептал Беланже, окутывая меня запахом знакомого парфюма.

Я сидела в первом ряду, на импровизированной скамье для родственников, в зале, где, кроме нас, от силы было человек тридцать. Кресло Бланжа стояло с краю, в проходе, чтоб привлекать меньше внимания, но его самого это, кажется, не сильно беспокоило. Возможно, потому, что здесь его никто не знал, а может, что-то внутри него все-таки переломилось, и он принял свое нынешнее положение, на что я очень хотела надеяться.

– Хоть кто-то ради приличия сбежал бы, вломился в церковь, ну, или свалился в какой-нибудь фонтан, – добавил Реми.

– Ну, во-первых, мы не в церкви. – Приложив палец к губам, я велела ему говорить еще тише. – Во-вторых, уж эту свадьбу точно нельзя назвать такой же, как все.

Место, где проводилось сегодняшнее торжество, было не чем иным, как закрытой на вечер местной закусочной, украшенной шариками, цветами и полотнищами ткани. Над этими украшениями Ким с подружками трудились с самого утра. Надо мной, впрочем, тоже поработали. Теперь я была похожа на небольшое зефирное пирожное со взбитым кремом. Волосы же, наоборот, собрали в пучок, и я уже буквально чувствовала, как непослушные мелкие пружинки встают на голове дыбом, словно микроантенны. А может, они торчали от местной музыки, ведь прямо сейчас Ричард Маркс обещал ждать свою любимую на том самом месте¹.

– В-третьих, чем тебе наша свадьба не пример? Я вот упала в обморок.

Бланж тихо рассмеялся. Несколько человек обернулись, и он замаскировал смех кашлем. А я невольно зарделась.

В серо-голубых брюках и белой рубашке с небрежно расстегнутым воротником и закатанными до локтей рукавами, чтобы удобнее было крутить колеса, он выглядел до безумия привлекательным. И дело не только в одежде. Что-то в нем притягивало, несмотря ни на какие увечья. Более того, я в очередной раз поймала себя на мысли, что инвалидное кресло его нисколько не портит. Чем больше он позволял другим увидеть себя, тем меньше хотелось отвести взгляд. Всё в нем было как будто специально создано для того, чтобы разглядывать.