Леса продолжали гореть. Густой, чёрный дым, смешавшись с низкими облаками, затянул всё небо. Свет стал гнилым, сумеречным, окрашивая мир в оттенки пепла и старой крови. В этой удушливой полутьме Мункэ и его тысячник медленно объезжали поле, ставшее могилой. Конь тэгина осторожно ступал среди обледеневших трупов, разбитых щитов и обломков пик.

– По… щады…

Слабый звук вырвался из груды тел, припорошенной красным инеем. Тысячник без выражения на лице нашёл беглым взглядом полуживого лангомана. Он был ещё жив, но жизнь эта висела на ниточке, вытекающей из него. У него не было ноги ниже колена – только рваный, почерневший культяп, торчащий из обломков лат. Рука была приплющена камнем, превратившись в синюю лепёшку. Второй половиной тела он утопал в ледяной каше из собственной крови и грязи. Его длинные волосы примерзли ко льду, словно корни. Лицо было разбито в фарш, а из разорванного живота, сквозь проломленные пластины кирасы, тугим синим жгутом вываливались кишки, уже покрытые инеем.

– Ты и так одной ногой в мире предков, лангоман, – равнодушно ответил тысячник.

– Не… для меня… – хрипел умирающий, и с каждым словом из его рта выплывало алое облачко пара. – Для детей… в городе… пощадите…

Мункэ с холодным высокомерием взглянул на эту кучу разваливающегося мяса.

– Что он говорит?

– Просит пощады детям.

Тэгин на мгновение задумался. Его взгляд нашёл мертвых уранхайцев. Потом он медленно, чётко выговорил:

– Скажи ему. Если мы пощадим детей таких воинов, то они окрепнув вспомнят о нас. Они принесут нашим детям в десять раз больше слёз и в сто раз больше крови.

Он резко дёрнул поводья, и его конь, развернувшись, галопом понёсся прочь. Копыто со всего размаху ударило по ледяной корке рядом с головой лангомана, забрызгав его лицо осколками красного льда и грязью. Тысячник перевёл слова тэгина. Глаза лангоманского пикинёра расширились, наполнились последней, бессильной яростью. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, звериный вой, после которого тело обмякло, и дух покинул его. Взгляд застыл, уставившись в пепельное небо.

Работа началась. Требюшеты, гигантские тени на фоне пожарищ, заскрипели и загрохотали. Но теперь они метали не только камни, но и по особому приказу – тела павших пикинеров. Среди этого ужасающего груза, мелькнув в воздухе рыжей бородой, полетела и отрубленная голова Эрхарда Борке. Она врезалась в крышу ратуши, проломила кровлю и скатилась в толпу запершихся внутри женщин, стариков и детей, сея немой ужас.

Ворота, уже изуродованные таранами, не выдержали прямого попадания каменной глыбы. Они рухнули внутрь с грохотом, открывая пасть в стене. Туда хлынула конница. Город, лишённый своего войска, стал гигантской бойней.

Жители гибли в своих домах, на узких улочках, в храмах. Одних зарубали саблями, других сбрасывали с высоких стен, третьих сжигали заживо в подвалах. Город наполнился криками и единым, протяжным воплем ужаса, прерываемым короткими, влажными звуками убийств и грубыми командами на уранхайском наречии.

Сокровища Железной Скалы текли рекой. Уранхайцы ломали замки на подвалах гильдий, выносили сундуки с серебром и медью – платой за века наёмничества. Они сдирали со стен гобелены и штандарты. В хранилищах зерно смешивалось с кровью, а по улицам гнали отнятый скот.

Через два дня, когда сопротивление окончательно угасло, оставшихся в живых – несколько сотен человек – согнали на опустошённое поле перед стенами. Уранхайцы проходили вдоль шеренги, хрипло выкрикивая: «Ремесло? Есть ремесло?» Тех, кто поднимал руку – кузнецов, кожевников, каменщиков, – силой оттаскивали в сторону. Их ждал обоз и рабство во время всей войны. Тех, кто опускал взгляд или молчал – убивали на месте без злобы и быстро, как конвейер. Удар острым копьём в горло или в сердце. Земля впитала ещё одну порцию тёплой крови.

Город Бурь умирал с грохотом. Высокие стены, «Бастион Предков», дали трещину и с оглушительным рёвом обрушились, погребая под собой улицы и лачуги. Башни падали, как подрубленные великаны. Уранхайцы методично поджигали всё, что могло гореть: дома, балки, даже тела. Пламя лизало черепицу крыш, оплавляя её в чёрные, уродливые слёзы.

Приказ тэгина был исполнен буквально: «Уничтожить. Ни камня на камне. Сжечь, а пепел засыпать солью. Чтобы от гордыни остались лишь соль и пепел». Повозки, доверху гружённые мешками с солью, добытой в истмаршских копях, подъехали к руинам. Соль сыпали на тлеющие угли, в ещё тёплые подвалы, на место, где была площадь. Она шипела, впитывая остатки влаги и жизни, гарантируя, что здесь ничего не вырастет. Никогда.

Тем временем в дыму выгоревшего леса, среди чёрных, обугленных скелетов деревьев, двигались три мелких фигуры. Шнип, Грак и Когть. Трое из Черной Руки. Шесть жёлтых, узких глаз высматривали путь на север, отмеченным на карте Мортаниля.

– Видал, Шнип? – прошипел Когть, указывая на дымящиеся руины. – Эти степняки… они убивают, чтобы убивать, как палачи. Мы по сравнению с ними – мясники, щиплющие курочек.

– Сказки не врали, – кивнул Грак, почесав свою покрытую струпьями спину. – Они ненавидят весь мир сильнее, чем мы. Смотри, скольких перерезали. Как скот.

– Пусть режут, – буркнул Шнип, – Меньше людей – больше воздуха для нас.

Они зашныряли в пепел, стараясь слиться с тенями. Их путь лежал через земли, которые теперь кишели «волчьими глазами» и передовыми отрядами Вестмарка, уже выдвигающимися навстречу угрозе. Высоко в небе, бесшумно скользя на широких крыльях, за ними следила чёрная сова. Её глаза светились неестественным зелёным огнём.

– Опять эта пернатая тварь, – проворчал Шнип, сплёвывая. – Глаза и уши проклятого эльфа. Он везде.

– Подстрелить? – предложил Грак, уже доставая свой убогий арбалет.

– А смысл? – оборвал его Когть. – Он видит глазами любой твари. И даже мертвеца может заставить подняться, чтобы тот тебе поддал хорошенько подзатыльник. Мы найдём его «Сердце Леса», отдадим и забудем, как страшный сон.

– Хех, лёгкая работёнка! – фыркнул Грак.

– Для таких увальней, как мы, – мрачно подвел итог Шнип.

Наступила ночь. Руины Бурь светились тлеющим жаром под слоем белой, ядовитой соли. Уранхайцы не празднуя уже спешно собирались. Лагерь, бывший городом из войлока и кожи, теперь разбирался с той же эффективностью, что и уничтожал каменный город.

Юрты аккуратно складывались в тюки, деревянные каркасы разбирались и увязывались в длинные волокуши. Камнеметы были разобраны по винтику. Гигантские рычаги и пращи, опутанные верёвками, грузили на усиленные повозки, запряжёнными десятками лошадей. Кузнецы тушили горны, упаковывая инструменты. Добыча – меха, металл, зерно и рабы – уже была учтена и распределена по обозам. Всё имело свой порядок, своё место. Орда переключилась на следующую задачу.

Большинство воинов уже сидели в сёдлах или стояли в строю. Они смотрели на север. Там их ждала главная битва. Сражение, которое решит, чья воля – востока или запада – будет править этим мёрзлым миром. Воздух звенел от тишины перед бурей. Впереди – судьба мира, а позади – соль и пепел.