Из земель полыхающего Истмарша, сквозь пепел и отчаяние, мчались всадники. Они везли пленника. Это был последний клык Эрхарда Борке – его личная конница, выполняя приказ, отданный ещё утром: выкрасть самого тэгина или того, чья голова стоит не меньше. Петля, метко брошенная в гуще схватки, нашла шею старого нойона Кульгана.

Они скакали, не оглядываясь, но за спиной у них, выше туч, стоял чёрный, жирный столб дыма – погребальный костер города Бурь. Они переглядывались, и в их запавших глазах читалось одно: там, на востоке, творится что-то невыразимо ужасное. И они вдавливали шпоры в бока коней, оставляя за собой лишь взметённую ледяную пыль.

За ними, как тени, неотступно следовали два всадника. «Волчьи глаза» Мункэ. Они их преследовали, чтобы узнать, куда везут душу орды. И когда пошли первые зелёные луга, а воздух потерял лезвие холода, они развернули коней. Их путь лежал назад, в серый, вымороженный мир, к тэгину. Вести были ясны: пленника везут в самое сердце Вестмарка.

Земля Вестмарка встретила лангоманов мягкостью, какой те уже забыли. Холод, выгрызавший Истмарш до костей, здесь еще не подступил. Царила настоящая, полнозвучная весна. Солнце грело, а не казалось серым пятном на небе. Воздух был густым от запахов влажной земли и цветущих лесов. Ручейки звонко змеились по рыхлым берегам, сверкая, а не скованные льдом. Зелёные поля, пестреющие первыми цветами, казались лангоманам ослепительным, невозможным раем.

Они мчались мимо спящих деревень с аккуратными, будто игрушечными, домами под синими крышами из черепицы. Мельница лениво ловила тёплый ветер. Крестьяне в холщовых рубахах, с чистыми, удивлёнными лицами, останавливались и смотрели на проносящихся мимо группы всадников. Те были похожи на призраков зимы: в ледяной корке грязи, с обмороженными лицами, почерневшими от усталости и гари. Их доспехи, покрытые въевшейся копотью и брызгами крови, звенели чужеродно в этой гармонии. Они пронеслись как вихрь, не замедляясь, к единственной цели на горизонте.

Им открылся Аквилон.

Город-крепость, город-сокровище лежал в долине, разделённый широкой рекой. Его стены, высокие и неприступные, сложенные из светлого камня, опоясывали холмы. И над всем этим великолепием сияло, переливаясь на солнце, море синих крыш – от лачуг у набережной до островерхих башен цитадели. Мосты, ажурные и прочные, связывали берега. Вокруг города, на зелёных лугах, уже белели палаточные городки, звенел молот о наковальню в полевых кузнях, строились деревянные бастионы. Стало ясно: Вестмарк не спит. Он готовится к большой войне, и готовится основательно.

– Так вот как ты выглядишь… банкир, дергающий за ниточки. Эрлик из дома Фиоринов.

Старый нойон, Кульган, тяжело сидел на стуле, его руки были жёстко связаны за спиной. Его везли волоком, потом трясли в седле, и теперь каждое движение отзывалось болью в старых костях. Он выглядел измотанным, но не сломленным. Его старое лицо, до этого без шрамов, теперь было покрыто ссадинами и синяками. На шее багровела зловещая полоса – след аркана, чуть не оборвавший его жизнь. Но взгляд его, острый и оценивающий, был спокоен. Он видел перед собой не исполина о котором ходили слухи, а простого человека. Человека в богатых, но не броских одеждах, с тонкими, привыкшими к перу пальцами. Эрлик Фиорин на фоне грузной, звериной силы нойона казался тщедушным. Но в этих стенах, в этой тишине, именно он был хищником.

– И я наслышан о тебе, великий нойон, бравший города, не проливая и капли крови. Мне бы таких полководцев, – голос Эрлика был мягким, почти ласковым.

– Один такой уже на севере Истмарша, – хрипло, прогоняя сухость во рту, пробормотал Кульган. – Но больно молчаливый, говорят. И потому вместо слов он… очень хорошо орудует мечом.

Эрлик, допивая тёмное вино из массивной золотой чаши, едва заметно улыбнулся.

– И про Годфри вы в курсе… Прошу прощения за мои манеры. Не желаете ли испить вестмаркского вина? Лучшего во всём Трисмерии?

Кульган кряхнул, пытаясь найти менее болезненную позу.

– Не откажусь. Но прощать – не мой удел. Я не обижаюсь.

– Приятно говорить с мудрым человеком. Развяжите господину руки и дайте ему чашу.

Вечер в Аквилоне был неестественно тих. Широкая река текла бесшумно, словно масло. Колокола церквей звенели мягко и мелодично, а не били в набат. Даже вездесущие чайки, обычно крикливые, молча скользили над водой. Лангоманов, доставивших пленника, сразу же увели со двора цитадели – в казармы, сказали им. Им не дали ни хлеба, ни минуты покоя. Приказ Эрлика был исполнен быстро и безлюдно: последние воины Эрхарда Борке, были тихо зарезаны в каменном подвале. Их кровь впиталась в чужие камни. Теперь в Аквилоне не было ни одного чужого голоса. Кроме одного.

– Мудрый Кульган-нойон, – заговорил Эрлик, отставив чашу. – Ваша мудрость, тихая и глубокая, как горное озеро, принесла в Аквилон сегодня необычайную… тишину.

– Тишину, которую сейчас прервут наши разговоры, – раздался тот самый единственный чужой голос в Аквилоне.

Эрлик улыбнулся шире, в его глазах блеснул холодный, деловой интерес. Он одобрительно поднял свою чашу под звук вечерних колоколов Вестмарка.