– Тех «волчьих глаз», что проморгали этих наглых лангоманов – в вечность. А лес этот – выжечь дотла.

Приказ, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы, был исполнен в тот час. Полетели головы, а лес, вековой и непроходимый, заполыхал. Огненная стена взметнулась к небу с сухим, яростным треском, будто рвалась плоть самого мира. Чёрный, жирный дым заволок поле, смешиваясь с туманом и снегом, рождая новую напасть – удушливую, едкую пелену. Стен Бурь уже не было видно, лишь багровое зарево, пляшущее на железных облаках.

Лангоманы на стенах видели, как в этой адской мути их братья гибли под каменным градом, а вековые сосны, кормившие их дедов, обращались в хрустящий уголь и взлетали на ветру искрами. Пикинёры, выкованные дисциплиной, превращались в кровавые пятна на земле, а древний лес – в погребальный костер целого народа.

Конница уранхайцев, тысяча всадников, замерла в ожидании. Но ждала она не приказа. Ждала самого тэгина. Мункэ, чьё лицо было искажено яростью и ледяной ненавистью, сам вёл коня вперёд. Степняки волновались. Идти в бой бок о бок с живым богом войны – великая честь.

Видимость упала. Мир сузился до нескольких шагов рыжей, прокопчённой мглы, где вместо снега на латы и лица сыпался тёплый пепел. Он хрустел на зубах, лип к окровавленным щитам, слепил глаза. И сквозь этот хаос пронеслась новая кара – всадники с факелами. Они мчались как самоубийцы прямо на щиты и пики. Их сбивали, они падали, но падали туда, где стояли лангоманские воины. И там, где факел ударялся о землю, вспыхивало кровавое пятно света на мгновение – маяк для слепых камнемётов.

Глухой удар, потом ещё один. Каменные глыбы, величиной с конскую тушу, вылетали из дыма и обрушивались на указанные места. Звук был ужасен. Тяжёлый, мокрый хруст. Звук ломающихся щитов, рвущегося железа, дробимых костей и мяса, вминаемого в мёрзлую грязь.

Пехота уранхайцев пошла на добивание. В дыму пикинёры, потерявшие строй, были ещё страшны. Их длинные пики вновь и вновь находили врага. Они сражались, то отступая, то наступая, протыкая шеи, лица, животы всем, кто выплывал из тумана войны.

– Готовь! Бей! Щиты!

– Меняй! Готовь, бей!

– Щиты!

Каждая команда – новый смертельный толчок. Степняк, которому удавалось отбить одну пику, тут же получал другую под ребро или в горло. Они падали, насаживаясь на несколько пик сразу, и их ещё трепещущие тела мешали идти тем, кто был сзади.

Стрелы уранхайцев, свистя, впивались чаще в дерево щитов, но иногда находили щель – и тогда пикинёр, не издав ни звука, оседал на землю. Любая тень, возникшая в дыму, встречалась стальным жалом. Уранхайцы исчезали в этой белесой мгле сотнями, и из неё доносился лишь нарастающий хор предсмертных стонов, хлюпающих ран и отрывистых команд палачей.

Но и по ним работали. Как только по крикам или ударам определяли место, откуда бьют пики, с тыла раздавался гул – и в квадрат накрывал град стрел. Тогда уцелевшие, спотыкаясь о тела товарищей и врагов, отступали вглубь пелены, чтобы через двадцать шагов, хрипя и выплевывая кровь, снова сомкнуть строй.

И тогда пришёл ветер. Ледяной, неистовый порыв с юго-запада, откуда теперь дышала чёрная, дымящаяся пустота выжженного леса. Он ударил, срывая туман и дым, как шёлковую ткань. Завыл, оголяя поле.

Перед всеми открылась картина, от которой застыла кровь в жилах.

Горстки оставшихся пикинёров, израненные, потерявшие связь, стояли посреди огромного поля, усеянного телами. Их «ежи» и «квадраты» выглядели опустошёнными. Туман и дым больше не скрывали их. Они стояли, как младенцы на льду, обнажённые перед всей степной яростью.

И ярость пришла. Сначала – последние камни, сломали то, что не доломали. Потом – топот тысяч подков о замёрзшую землю. Конница. Тяжёлая кавалерия с копьями наперевес. Их вел сам Мункэ. Его конь, закованный в латы, нёсся сметая всё на своем пути.

Последнее, что видели пикинёры, – наклонённые острия длинных копий, раздутые ноздри взбешённых коней и дикие глаза всадников над опущенными забралами. И копыта. Копыта, давящие в грязь тела, лица, сломанные пики.

Мункэ рубил на пути всех. Его сабля, точная и безжалостная, находила щели в доспехах, перерубала древки, снимала головы. Поле превратилось в одно сплошное, буро-красное месиво из замёрзшей крови, пепла и человеческих останков.

И посреди этого ада, у самых ворот, чёрной скалой стоял последний квадрат. Отряд Эрхарда Борке "Железная Бригада". Они отступали, сомкнув ряды, их пики, хоть и поредевшие, всё ещё были направлены в сторону врага. В центре стояла сама «Узорчитая Смерть». Его знаменитый плащ из вражеских стягов был разорван, броня в вмятинах, а рыжая борода слиплась в один багровый, ледяной комок от крови – чужой и своей.

Поле вдруг оглохло. Стих лязг, умолкли крики. Остался только вой ветра в пустоте выжженного леса, стоны и крики раненых и умирающих, да карканье ворон, уже слетавшихся на пир. Уранхайцы широким полукругом окружили последних лангоманов. Было слышно, как сотни тетив натягиваются разом.

– Бросьте пики! – на ломаном, но понятном языке крикнул один из степняков. – Вы сражались достойно! Вам будет дарована почётная смерть!

Из кольца пик, сквозь хрип и свист в груди, прорвался голос Эрхарда. Не потерявший тон наглости и дерзости, и всё же уставший, но не сломленный:

– Что может быть почётнее, чем умереть в бою, перебив кучу степного дерьма?!

Мункэ что-то тихо сказал переводчику. Тот снова закричал:

– Храбрость дарует прощение! Брось оружие, командир! Веди своих воинов с нами – на запад, топтать земли Вестмарка! Будете жить!

В строю пикинёров прошел ропот, шевельнулись уставшие плечи. Но Эрхард засмеялся. Хриплый, захлёбывающийся смех, окрашенный кровью.

– Благодарю, конечно, за честь! Но мы же… Лангоманы! Что поделаешь?!

Взметнулась рука Мункэ. Раздался сухой, рвущий воздух шелест. Сотни стрел взвились и обрушились дождём на последний квадрат. Пикинеры падали, будто скошенные, глухо стукаясь о землю, натыкаясь друг на друга. Наконец пики упали на землю с тяжелым грохотом. Все, кроме одной.

Когда дым от выстрелов рассеялся, стоял только один человек. Эрхард Борке, утыканный десятком стрел, стоял на одном колене, упираясь на своей пике. Он кашлял, и с каждым кашлем изо рта выплёскивалась алая пена.

К нему медленно подъехал Мункэ. Чагельган тэгина осторожно ступал среди тел. Мункэ наклонился, кончиком сабли поддел и сбросил шлем с головы командира. Эрхард с огромным усилием поднял лицо, залитое кровью и сажей. Его безумные, весёлые глаза нашли глаза тэгина. Он прошептал, и слова выходили вместе с кровавыми пузырями:

– Везёт же степнякам… на погоду. Не будь этого ветра… мы б вас всех… здесь и похоронили.

И снова засмеялся, давясь собственной кровью.

Мункэ не ответил. Он лишь взмахнул саблей. Удар был быстрым и точным. Лысая голова отлетела, покатилась по замёрзшей кровавой земле, оставляя за собой алый след, и глухо ударилась в основание городской стены.

Город Бурь потерял своих защитников. А с окраины лагеря уранхайцев донёсся скрежет лебёдок и тяжёлое урчание – требюшеты, наконец, нацелили свои пращи на стены. Исполинские камни, последний довод королей, ждали своего часа. Судьба Железной Скалы была решена.