Лес вставал перед ними исполинской стеной, такой высокой, что казалось, он подпирает само небо, поглощая его в своей черной пасти. Для мелких гоблинов он был живым, дышащим чудовищем. От чащи веяло странными, сменяющими друг друга дыханиями: ледяной сквозняк, несущий запах старого льда и камня, сменялся теплым, влажным и тяжелым воздухом, пахнущим гниющими плодами и прелыми листьями. Пахло то сладковатой падалью, то резкой плесенью, будто лес переваривал в своих недрах целые эпохи.

Банда гоблинов замерла на опушке. Шнип, Гракк и Когть переглянулись. В их глазах больше не читалось привычное хищное рвение, а животная неуверенность. Шнип, стиснув зубы так, что заостренные клыки выступили на нижнюю губу, обвел взглядом своих братьев, потом – весь съежившийся отряд. Он молча, с одним лишь резким кивком, двинулся вперед, приказывая войти. Идти было некуда – лишь в эту пасть.

Если снаружи лес казался черным, то внутри царила абсолютная, беззвучная бездна. Свет сюда не проникал тысячелетиями. Его слой лежал где-то высоко-высоко, создавая иллюзию вечных сумерек. Воздух был густым и спертым. Под ногами, по влажной, утоптанной извечной гнилью земле, ползали длинные, скользкие многоножки цвета старой желчи. В папоротниках, похожих на оскалившиеся челюсти, прятались пауки с каменными панцирями и неестественно длинными ножками, а по стволам скользили ящерицы с кошачьими усами, сливающиеся с корой. Вся эта мерзость вела свою тихую, беспрестанную войну, охотясь друг на друге.

Сам лес был населен призраками. Некоторые деревья имели столь четкие очертания скорченных, искаженных лиц, что казалось, в их древесину были вмурованы души грешников. На других кора срослась вокруг фигур, напоминавших людей – будто их поглотили и переварили, оставив лишь ужасающие памятники. На оголенных ветках, лишенных листьев, сидели неподвижные птицы с бледными, почти человеческими лицами и огромными, круглыми глазами, которые не моргали. Они молча наблюдали, поворачивая головы с механической точностью.

Со дна черных, уходящих в никуда дупел доносился едва слышный шепот. Подобие речи -ползучий шепот, мозжащий слух звук, полный древнего зла.

Даже для гоблинов, рожденных в грязи и знавших всякую мерзость, эта картина была отвратительной и смертельно опасной. Каждая тень, каждый корень мог скрывать убийцу. Они шли, сгорбившись, почти на корточках, их кривые клинки безостановочно рубили выползавших навстречу тварей. Хруст хитина и противное чавканье были единственными звуками, нарушающими гнетущую тишину. Они ступали по земле, как по сплошному ковру из костей и трухлявой древесины.

– Мы так и будем шляться, пока не сгнием? – хрипло, сквозь стиснутые зубы, прошипел Когть, отсекая голову жирному, похожему на червя насекомому. – Искать что-то теплое в этой лесной гробнице? Глупость!

– А что прикажешь? Бежать назад с пустыми руками? – Шнип не обернулся, его глаза, блестящие в полумраке, лихорадочно бегали по чащобе. – Я чую его печенкой. Оно здесь. Горячее, как адское пекло.

– Оно не может валяться под кустом, как шишка! – Гракк, шедший сбоку, нервно потер свою культю. – Должен быть вход. Пещера что ли. Ну или храм проклятый, какой -нибудь. Или оно уже под нами, а мы топчемся по крыше его темницы, как слепые кроты!

Он огляделся, и остальные невольно последовали его примеру. Лес сомкнулся за ними, стена мрака стала еще непроницаемее.

– Может, это не мы его ищем, – тихо, почти про себя, произнес Когть. – Может, это Оно уже нашло нас.

– Верно говоришь, – буркнул Шнип, и в его голосе впервые прозвучала уже не злоба, а трезвое, холодное осознание. – Проклятый эльф… или что он там такое. Чего ему от нас надо?

– А может, это нам от него что-то нужно? – вкрадчиво заметил Когть. – Эта тварь никогда не выходит из леса. Ей, наверное, просто наскучило слушать шепот деревьев. Захотелось новых зрелищ.

– Конечно, – фыркнул Гракк, пытаясь вернуть браваду. – Даже тебе, Когть, наедине с этими жуками стало бы тоскливо.

Братья коротко, нервно хихикнули, но смех тут же замер, поглощенный молчанием чащи.

Они шли последними, замыкая отряд, который извивался между деревьями. Впереди, в лицо, им бил теплый, гнилостный ветер, а в спину неотступно дышала струя леденящего воздуха, несущая с собой запах страха. Каждый шаг вглубь был добровольным погружением в ловушку. И они чувствовали, как защелка вот-вот должна захлопнуться.

– Я даже готов уже встретиться с ним! Я отрублю ему голову! – чуть смелее и громче прошипел один из гоблинов, на мгновение выпрямившись, но тут же согнув спину под тяжестью взглядов, упершихся в него из мрака.

– Не кричи, дурак! Ты и увидеть-то его не успеешь! – немедленно огрызнулся Когть, хватая его за плечо. – Тебя, например, утянет в свое дупло та самая ветка, и мы даже твой писк не услышим.

– А мы и не станем тебя, дурака, спасать! – поддержал Шнип. – Сам виноват.

– Ну и братья у меня! – взвыл Гракк, но уже почти шепотом. – Я просто устал уже идти туда, куда сами не знаем!

– Придется идти, – холодно резюмировал Шнип, не оборачиваясь. – Мы не могли пройти мимо. Тот Незнакомец и сам не знал, где артефакт находится точно. Придется заглядывать в каждую вонючую нору.

– Эльфы жестокие и кровожадные и они намного умнее нас, – прошептал Когть, вглядываясь в узор теней. – Говорят, им может быть и тысяча лет. Они о многом знают.

– Бессмертные ублюдки! – выплюнул Гракк. – Лучше сдохнуть, чем гнить в таком месте вечность!

– Тихо ты! – резко обернулся Шнип. – Если он нас слышит, то ты – первый, кого он заберёт. Просто из-за твоего трещащего рыла.

– Это он не жиле… – начал было Гракк, но Шнип внезапно вскинул руку, и в лесу повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь бульканьем влажной земли под ногами.

– Слушай мою команду, отребье! – прорезал мрак его хриплый, но властный шепот. – Смотреть в оба! Оружие в руки! За нами кто-то идет!

Они обернулись. Из густой мглы, оттуда, где только что был их путь, медленно выступала высокая, темная фигура. Она шла, еле передвигая ноги, пошатываясь, и от нее на сто шагов разило тухлятиной и могильным холодом. Во мраке чуть светились два тусклых красных уголька – даже не глаза, а дыры в лице, за которыми пустота. Она издавала рычащий звук и хриплое, прерывистое бульканье, словно внутри у нее переливалась жижа, склеивая кости и разрывая мышцы. С каждым шагом слышался сухой хруст и влажное чавкание, будто тело не слушалось и разваливалось на ходу, но что-то более сильное, чем плоть, заставляло его двигаться вперед.

За ними шло нечто мертвое, пропитанное древним, немыслимым злом, и его единственной целью было уничтожение. В гнетущем мраке леса лишь призрачные очаги света, исходящие от бледных, пульсирующих грибов, отбрасывали жутковатые блики на происходящее.

И в этом тусклом, болотистом сиянии перед гоблинами предстал мертвец. Мертвое и гнилое тело, которое ходит – осквернение самой смерти. Его кожа отливала серовато-зеленым цветом разложения, сквозь прорывы на животе свисали и волочились по земле сине-черные кишки. Руки и ноги были почти оголенными костями, обтянутыми высохшими остатками мышц. Пальцы венчали длинные, грязно-желтые, похожие на когти хищника ногти. Почти лысая голова с редкими прядями слипшихся волос была роем мух, а из разинутого рта, из которого доносилось бульканье, выпадали белые, жирные черви.

Он шел на них. Потом, внезапно, ускорился. Задыхаясь и хрипя, почти побежал, неестественно и стремительно. Одна его рука в безумном, судорожном движении била себя ладонью по лицу, с каждым ударом отскакивали куски разложившейся плоти, брызгала темная, густая кровь. И в такт этому самобичеванию он издавал протяжный, хриплый рев, похожий на стон раненого быка, полный бесконечной боли и ярости. Его тело шаталось, позвоночник выгибался, но ноги, подчиняясь чьей – то, чужой воле, несли его вперед с ужасающей скоростью.

– Готовься, слабак! Мы сейчас будем биться с самой смертью! – крикнул Шнип, и в его голосе была не только доблесть, но и истеричная отчаянная злоба.

Гоблины, охваченные животным страхом, инстинктивно приняли боевые позы. Один, вытянув синий язык, издавал пронзительные боевые кличи. Другой, трясясь, натянул тетиву своего уродливого лука, целясь в грудь мертвеца. Третий бил себя кулаком в грудь, пытаясь заглушить ужас яростью. Но, что удивительнее всего, никто из них не сделал и шага назад. Сбившись в стаю, они ощетинились сталью и злобой, готовые принять бой. Бой, в котором на кону была не жизнь, а нечто большее – право не быть поглощенными всепоглощающим мраком этого леса.