Некий отряд двигался вдоль непроходимых лесов, оставляя за собой множество следов, словно гигантская многоножка. Отряд двигался, нет, он мчался туда, откуда веет холодом. Им двигали жажда наживы и дух приключений. То были гоблины – банда «Чёрной Руки».

Уже несколько дней они шли без отдыха, лишь на несколько часов разбивая лагерь на ночь. Это были опасные и дикие места даже для них. Эти существа всегда чуяли опасность своим гнилым нутром. Их взгляд поминутно, против их воли, срывался на лес.

Непроходимые чащи вставали слева от них сплошной, молчаливой стеной. Стволы деревьев, черные и скрюченные, словно кости давно умерших великанов, сплетались в частокол, непроницаемый для света. Воздух под сенью хвойных лап был неподвижным и густым, пахшим не живицей, а прелью, влажной гнилью и вечным мраком. Оттуда не доносилось ни пения птиц, ни шелеста листвы – лишь глубокая, всепоглощающая тишина, звенящая в ушах пуще любого шума. Тьма, за которой прячется смерть. Там – вечная ночь, где сны окажутся бесконечными.

Холод здесь ощущался иначе. Это был не пронизывающий ветер, а нечто иное – тихое, неумолимое ползучее безумие. Он стелился по земле низким, молочным туманом, выедая цвета и выхолаживая звуки. С каждым шагом на восток он становился плотнее, осязаемее. Снег под ногами гоблинов хрустел с другим, более звонким и зловещим звуком. Иней, похожий на стеклянную крошку, покрывал стволы одиноких деревьев на их пути и травинки, будто природа замирала в неестественном, жутком оцепенении, застигнутая врасплох не зимой, а чем-то куда более древним и бездушным. Они бежали к нему, подгоняемые алчностью, а он медленно, не спеша, двигался им навстречу.

…Они сделали огромную дугу, лишь бы обойти эти леса. Когда свет окончательно начал угасать, окрашивая снежную пустошь в сизые, мертвенные тона, Шнип, хромая на перевязанную ногу, хрипло скомандовал становиться на ночлег.

Лагерь гоблины разбили на открытом месте, в сотне шагов от опушки того самого леса. Костер разожгли большой, жадно пожирающий сухие ветки, но его тепло казалось ничтожным против надвигающегося со всех сторон холода. Пламя отбрасывало прыгающие, уродливые тени на их зеленые лица, заставляя глаза казаться еще глубже, а рты – беззубыми провалами.

Они жались к огню, но спины их чувствовали ледяное дыхание чащи. Ели молча, жадно, но без обычного для них громкого чавканья и драк за лучший кусок. Взгляды так и норовили сорваться к черной стене деревьев. И в этой безнадёге шептались трое:

– Не нравится мне это место, – внезапно пробурчал Гракк, облизывая жир с кривого кинжала. Его отсеченная кисть, замотанная в тряпье, мерзла сильнее всего, и он злобно потирал культю. – Воздух тут… гнилой. Не по-нашему гнилой.

– Воздух везде гнилой, потому что ты рядом, однорукий урод, – огрызнулся Когть, но в его обычной едкой насмешке не было прежнего огня. Он тоже смотрел в сторону леса.

– Гракк прав, – неожиданно поддержал его Шнип. Он сидел, нацедив в кружку чего-то крепкого из фляги. Его желтые глаза, узкие и умные, не отрывались от темноты между деревьями. – Лес молчит. Настоящий лес всегда шумит. Скрипит, воет, тварина в нем копошится. А этот… Слушайте. Так бывает, когда опасность в лесу. Тогда зверьё молчит.

Гоблины насторожились, затаив дыхание. Слышен был лишь треск костра да завывание ветра в открытой степи. Но за спиной… Оттуда не доносилось ровным счетом ничего. Ни шелеста, ни хруста ветки. Абсолютная, глубокая тишина, будто лес затаился и ждет.

– Может, там то, что мы ищем? – просипел самый молодой гоблин. – Говорил же Незнакомец – «оно там, на юго-востоке, где лес встает стеной».

– А еще он говорил, что оно красное, – хмыкнул Гракк, сунув кинжал за пояс. – И горячее, как адское пекло. А вокруг – хуже льда. Как такая штука может быть в ледяном лесу? Он что, не растает?

– Он сказал, что оно не просто горячее, – поправил его Шнип, не отводя взгляда от тьмы. – Он сказал – «невыносимо горячее». Как сердце расплавленного великана. И что оно светится, как проклятая заря. Найти его – дело пары глаз. Если, конечно, оно тут.

– А если нет? – уперся Гракк. -а вместо него -эльф. Что может быть тише эльфа?

– Проклятые эльфы, – Когть мотнул головой в сторону леса. – Чувствуешь? Не просто холод. Оттуда тянет могильной сыростью. Гнилью из-под земли. Такое чувство, будто смотришь в глубокую яму, где сдохло что-то большое-большое.

– Значит, нам туда, – буркнул Гракк с явной неохотой. – Лезть в вонючую яму за каким-то горячим камнем.

– Не за камнем, – поправил Шнип. – За платой. За вторым таким же мешком. А то и двумя.

Эта мысль ненадолго развеяла мрачное настроение. Гоблины загоготали, но смех их быстро затих, потонув в давящей тишине.

– Тогда… мы будем держать вахту, – хрипло приказал Шнип, ломая наступившее молчание. – Втроём. Сменяясь. И костёр – чтобы горел до самого утра. Гаснет – голова с плеч. Завтра с первым светом – в эту чащу.

Гоблины заёрзали, закивали. Вдруг показалось, что холод стал ощутимо ближе. И из глубины немого, черного леса им почудился тихий-тихий звук. То ли скрип обледеневших ветвей. То ли осторожный, шаркающий шаг.

Ночь была неестественно тихой, и от этой тишины становилось в десять раз страшнее. Банда гоблинов, сбившись в кучку, сидели спиной к своему жалкому, трепыхающемуся огню и смотрели на лес. Неподвижный, чёрный, бездонный. А из его мглы, они чувствовали это кожей спины, на них тоже смотрели. Это была бездна, и чем дольше в неё всматриваешься, тем сильнее она затягивает, пока не понимаешь, что уже не ты смотришь на тьму, а тьма смотрит изнутри тебя.

– Так всё-таки, если это эльф? – сорвался на шёпот самый младший из них, и его голос прозвучал оглушительно громко в всепоглощающей тишине. – Что мы будем делать? Как его одолеть?

– Просто! – с внезапной, показной удалью вскочил Гракк, размахивая своей культей. – Голову с плеч – и поделом! – Он сделал рубящее движение своим зазубренным тесаком, пытаясь выглядеть грозно, но его тень на снегу вышла корявой и жалкой.

– Дурак, – Шнип, сильным движением рванул его за плащ и швырнул обратно на подтаявший, сырой снег. – Их нельзя победить мечом… Клинок пройдет сквозь них, как сквозь дым. Мы это сделаем, но не сталью.

– А как? – вкрадчиво, не отрывая взгляда от леса, спросил Когть. Он медленно точил камень о лезвие своего топора. Скребущий звук был единственным проявлением жизни в этом оцепеневшем мире.

– Мы договоримся с ним, – продолжал Шнип, его голос стал низким и убедительным. – Ему явно что-то нужно. И…

– Да ты еще глупее, чем Гракк! – фыркнул Когть. – Как ты хочешь его перехитрить? Ты видел когда-нибудь эльфа? Они читают мысли, как раскрытые свитки!

– А кто сказал – перехитрить? – Шнип оскалил желтые клыки. – Я сказал – договориться. А потом обмануть. И уйти. Забрать свою добычу и исчезнуть. Обман – вот наше оружие. Орудие древних богов. Они друг друга и перебили именно обманом.

Они переглянулись, и в их глазах мелькнула слабая искра надежды, тут же поглощённая всеобъемлющим страхом. Взоры снова уставились на непроглядную стену леса.

– Если он там, – тихо, словно боясь, что его услышат не только сородичи, произнёс Когть, – то он нас уже слышит. Он читает нас сейчас. Словно мы книжки с картинками для его утех.

Они выглядели ничтожно и жалко среди этого безразличного величия просыпающихся полей и молчаливого леса. Снег, оставшийся с зимы, лежал грязными, подтаявшими островами, обнажая черную, мертвую землю. Их костёр, чахлый и дрожащий, горел так мелко, что его свет едва достигал их собственных лиц, а сами они были всего лишь крошечными, темными точками в огромной, пустой долине, которую медленно, но верно поглощал мрак. Ночь пожирала их, пожирала их былую удаль и браваду, обнажая древний, животный ужас. Каждый из них до костей чувствовал свою беспомощность, но ни за что не подал бы вида. Слабых в стае убивали и съедали. Таков был их закон. И сейчас каждый из них боялся показать свою слабость куда больше, чем неведомую угрозу из леса.

Внезапно ветер, до того молчавший, донёс со стороны чащи едва уловимый звук. Словно тихий-тихий смех. Сухой, как трение кости о кость, ледяной и безжалостный. Он прозвучал ровно один раз и оборвался, оставив после себя еще более гнетущую тишину.

Гоблины замерли, превратившись в напряженные изваяния. Пальцы сами собой сжали рукояти оружия. Теперь они знали наверняка. Их не просто слушали. За ними наблюдали. Игра с ними уже началась, а они даже не знали правил.