Ночь в опочивальне Эрлика Фиорина тянулась, как смола – густая, тёмная и липкая. Бессонница мучила его не из-за гулкого веселья города, где до рассвета праздновали нового чемпиона турнира. Причиной был норландец. Не сам Харальд – тот был простым инструментом, – а его неуверенность, та самая, что могла разрушить тончайшие нити паутины, сплетённой Эрликом.

Цена за предательство была назначена королевская: плодородные северные земли Вестмарка, тучные пастбища и мягкий климат, о которых в скалистом Норланде можно было только мечтать. Взамен Харальд должен был убрать конунга Свена Единовластного, объявить себя новым правителем и привести свои драккары к берегам Вестмарка уже как союзник и вассал. Теперь всё висело на волоске. Одного слова, сказанного Харальдом Свену в порыве верности или глупой честности, было бы достаточно, чтобы вместо союза на Аквилон обрушилась вся ярость севера.

– Харальд глуп, – беззвучно прошептал Эрлик, уставившись в бархатный мрак потолка.

По нему плавали бледные блики – отражение полной луны в водах Лирин. Сегодня они казались ему похожими на тени длинных, стремительных драккаров. Снаружи доносился приглушённый гул пира, крики чаек, подбиравших объедки с улиц. Шумный, беспечный город и не подозревал, что его судьба решается в этой тихой комнате.

– Но его жадность сильнее глупости. Он не станет размышлять о последствиях. Увидев возможность набить золотом и хлебом своё брюхо, он переступит через клятву, как через порог.

Эрлик перевернулся на бок. Распахнутое окно впускало в комнату влажный ночной воздух. Луна висела в небе, холодная и отчужденная, будто наблюдала за игрой смертных со стороны.

– Сегодня так спокойно, – продолжил он свой внутренний диалог, – а через несколько месяцев с севера может прийти война. Война, которую я же и спровоцировал. В то время как на востоке она уже полыхает, пожирая то, что осталось от Истмарша.

Он опустил взгляд с неба на тёмный узор паркета и тяжело вздохнул.

– И оттуда же, с востока, медленно, но верно подкрадывается главный гость. Холод… Перед ним все наши договоры – лишь шепот в метели.

Его взгляд снова скользнул к потолку, к дрожащим отражениям призрачных кораблей. И внезапно его мысли обрели новую, изощрённую форму.

А ведь норландцы… они мне нужны. Но не как вечная угроза с севера, а как союзники. Поселенцы. Пусть приплывают. Пусть осядут на этих землях. Их дети, рождённые под мягким солнцем Вестмарка, разучатся держать топор. Их внуки будут сочинять песни о суровых предках, сами не зная настоящей стужи. Я переселю целый народ, не будучи королём. Я сменю их кровь на вино, а сталь – на плуг. И всё это – не выходя из этой комнаты.

Так, в тишине ночи, Эрлик Фиорин, человек без громкого титула, мысленно перекраивал карту мира, оставаясь в тени, где и рождается истинная власть.

– Достопочтенный и милостивый господин Эрлик! – гонец, застыв в дверях в почтительном поклоне, звонким, вышколенным голосом нарушил утреннюю тишину кабинета. – Его светлость, герцог Арахрим, повелел передать, что ожидает вас нынче вечером на званом ужине. Также осмелюсь доложить, что среди гостей будет присутствовать новый чемпион турнира, его доблесть, сэр Годфри де Монфор!

Эрлик, не отрываясь от свитка с отчетами о сборах налогов с восточных деревень, медленно отломил кусок грубого, еще теплого хлеба, обмакнул его в глиняную миску с похлебкой из чечевицы с копченой свиной грудинкой и, почти негромко, бросил через плечо:

– Отлично. Войди.

Утро за окном было ясным и сонным. Солнце уже золотило синие черепичные крыши Аквилона, но город просыпался медленно, лениво. С улицы доносился размеренный марш патруля герцогской стражи – те самые солдаты, что сопровождали гонца. Воздух, влетавший в распахнутую створку, был по-настоящему весенним, теплым, почти летним. Эрлик, разжевывая хлеб, почувствовал это.

– Ненадолго, – тихо прошептал он сам себе, глядя, как пылинки танцуют в солнечном луче. Это тепло было обманчивым, хрупким, как и весь нынешний покой Вестмарка.

Он отпил глоток легкого виноградного вина, разбавленного водой, смахнул крошки со стола и кивком отпустил гонца, даже не взглянув на него. Мысли его уже были далеко – на вечернем ужине предстояло встретиться не просто с победителем турнира, а с человеком, чья ярость могла стать полезным инструментом. И пока герцог будет упиваться зрелищем, Эрлик займется настоящей работой.

К исходу дня к замку Аквилона, вознесшему свои остроконечные башни с синими черепичными шатрами над гладью реки, потянулись вереницы богатых повозок. Мосты, соединяющие острова, гудели под колесами и копытами, а факелы в руках скороходов и стражников бросали трепетные блики на темнеющую воду. Сам замок, сложенный из светло-серого тесаного камня, казался вырезанным из самой ночи. Его стрельчатые окна с ажурными переплетами сияли теплым огненным светом, а со стен глядели вниз каменные лики горгулий и фантастических зверей.

Войдя внутрь, гости попадали в мир подавляющего величия. Главный зал был подобен гигантскому каменному лесу: своды терялись в вышине, опираясь на стройные колонны, а стены покрывали огромные, чуть выцветшие гобелены, изображавшие сцены из истории династии Арландов. Воздух был густ от запаха жареного мяса, воска и дорогих благовоний. На дубовых столах, покрытых белыми скатертями, грудами возвышались яства: зажаренные целиком кабаны и олени, павлины в радужных перьях, пироги с дичью, окорока в меду и белые пшеничные караваи.

С резной галереи под сводами лилась музыка. Лютни и арфы выводили сложные, витиеватые мелодии, а флейты вплетали в них свои высокие, словно птичьи, голоса. Но веселые напевы тонули в гомоне голосов, звоне кубков и громком, притворном смехе.

В центре этого пиршества, на возвышении под синим балдахином, восседал герцог Арахрим. Его тучное тело утопало в бархате и парче, а лицо, раскрасневшееся от вина, сияло самодовольством. Он громко хохотал, размахивал рукой, заставляя виночерпия подливать ему в кубок снова и снова. Он был сердцем этого празднества – больным, перегруженным, бьющимся в такт всеобщему забвению.

Чуть поодаль, в тени колонны, сидел Эрлик Фиорин. Он не участвовал в общем веселье, лишь медленно потягивал вино из своего изящного кубка. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по залу, будто он подсчитывал неявные долги и измерял степень чужой глупости. Он был тенью при этом ярком огне, но тенью, которая знала все тайны играющих светотеней.

А у самого края стола, сгорбившись, сидел новый чемпион турнира, сэр Годфри де Монфор. Его добротные, но простые одежды резко контрастировали с нарядами знати. Он ел мало, его движения были скованны. Он чувствовал себя чужим на этом пиру, хищником, загнанным в клетку к ярким, болтливым птицам. Каждый взгляд, брошенный на него, казался ему либо насмешкой, либо любопытством к диковинке. Он был победителем, но ощущал себя пленником.

К концу вечера герцог Арахрим окончательно опьянел. Его речь стала бессвязной, голова клонилась на грудь, и вот он уже бесформенной массой сполз в кресле, уставившись мутными глазами в пространство. Он забыл о своем чемпионе, о своих гостях, о всем на свете. Пир продолжался и без него.

В этот момент Эрлик, сидевший в своей нише, поднял глаза и встретился взглядом с Годфри. Взгляд его был не случайным – он был точным, выверенным, словно стрела. В нем не было ни дружелюбия, ни осуждения. Лишь холодный, деловой интерес и безмолвный вопрос. И этот взгляд ясно говорил, что настоящий разговор еще впереди.

Музыка на галерее сменилась на более дикую и ритмичную, барабаны и волынки заглушали смех, который становился все громче и бесшабашнее. Эрлик, не спеша, поднялся и, будто случайно, оказался рядом с Годфри, который мрачно смотрел на дно своего пустого кубка.

– Неправда ли, достопочтенный сэр Годфри, – начал Эрлик, его голос был тихим, но четким, словно лезвие, рассекающее гул толпы, – наш герцог обладает удивительным даром? Он способен устроить праздник на краю пропасти.

Годфри вздрогнул и медленно поднял на него взгляд. Его глаза были полны усталого недоверия.

– Я видел много пропастей, – хрипло ответил он. – Но чтобы пировать прямо на краю… это ново.

– О, это древнее искусство, – Эрлик сделал глоток вина и жестом указал на спящего Арахрима. – Но однажды земля под ногами все же осыпается. И тогда требуются люди, которые не боятся смотреть вниз. Люди действия. Не турнирные чемпионы, а настоящие воины.

– Что вам от меня нужно, Фиорин? – прямо спросил Годфри, отодвигая кубок. – Я не для светских бесед.

– Прямота. Ценное качество, – на губах Эрлика промелькнула тонкая улыбка. – Мне нужен главнокомандующий армией Вестмарка.

Годфри фыркнул, оглядывая тучное тело герцога.

– У Вестмарка есть маршалы. Герцог…

– У Вестмарка есть сборщики налогов и бандиты в золоченых доспехах, – резко, почти шепотом, перебил его Эрлик. – Пока одни делят доходы с мостов, а другие грабят тех, кто беднее их, с севера к нам скоро приплывут драккары Норланда, и мы не знаем, кем они будут, друзья или враги? С востока уже пришли уранхайцы Туймада, и они не собираются уходить. А за ними… – Эрлик сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, – …ползет нечто, против чего копья и мечи бессильны. Холод, который выковыривает души из тел. И это еще не все. В лесах шевелятся орки, о которых все забыли. Гоблины стали наглее. А в самых темных чащах, эльфы, те, что похуже нежити, проводят ритуалы, последствий которых не понимают даже они. Мир трещит по швам, сэр Годфри. А мы… мы выбираем нового короля весеннего бала.

В этот момент рядом громко захохотала группа пьяных лордов, опрокидывая кувшин с вином. Годфри на мгновение отвлекся на них, и на его лице появилась гримаса отвращения. Он снова посмотрел на Эрлика.

– И вы хотите, чтобы я возглавил эту… армию? Против всего этого? – он махнул рукой, будто обводя невидимую карту угроз. – Я один. А герцог…

– Герцог будет делать то, что ему скажут те, кто платит за этот пир, – холодно закончил Эрлик. – Я предлагаю вам не титул. Я предлагаю вам шанс. Шанс сражаться не за кошелек какого-то жирного барона, а за то, чтобы завтра этот город еще существовал. Вам надоело быть диковинкой на цепи. Я предлагаю вам стать щитом. Пусть ржавым, пусть поврежденным, но единственным, что стоит между этим безумием и полным хаосом.

Он отпил последний глоток и поставил кубок на стол.

– Подумайте. Но недолго. Пока герцог спит, его королевство умирает. А я ненавижу терять вложения.

Эрлик кивнул и растворился в толпе, оставив Годфри одного под оглушительный грохот музыки и пьяные возгласы. Но теперь чемпион уже не слышал этого гула. Он слышал лишь тихий, нарастающий гул приближающейся бури, и впервые за долгое время в его груди зажглась странная, но тяжелая и далекая решимость.

Вернувшись в свою нишу, Эрлик отхлебнул свежего вина, но не ощутил его вкуса. Внутри всё было холодно и пусто, будто тот самый Холод уже проник в его собственные покои. Он наблюдал, как Годфри неподвижно сидит за столом, сжав кулаки, и мысленно прокручивал только что сказанные слова, выискивая в них слабые места.

Согласится ли он? Глупец, если согласится. Мудрец, если откажется. Но он – солдат. У него в глазах была не жадность, как у того норландского быка Харальда, а усталость. Усталость от бессмысленности. Этим и куется настоящее оружие. Он возьмётся. Из чувства долга, которого больше ни у кого нет. Или просто чтобы умереть с мечом в руке, а не на потеху этой пьяной черни.

Мысль о норландцах вызвала у него спазм лёгкого раздражения. Харальд… его драккары – таран. Грубый, неотёсанный, но эффективный. Они смогут на время сдержать уранхайскую конницу у переправ. Если, конечно, Свен не прикажет повесить его за предательство прежде, чем флот выйдет в море. Игра с большими ставками. Одну фигуру двигаю, чтобы отвлечь внимание от другой.

Но за этой игрой вставали иные, куда более мрачные образы. Уранхайцы… Это не просто враги. Это иной мир. Они не строят замков. Их боги – ветер и небо. Как сражаться с народом, у которого нет столицы, которую можно осадить? Который не ценит то, что мы защищаем? Мы воюем за камни, за стены, за право запереться. Они – за простор. Это столкновение не армий, а самих основ бытия. И мы в нём… устаревшие.

И за всем этим, словно гигантская стена изо льда и мглы, нависало нечто. Холод. Эрлик чувствовал его приближение тем шестым чувством, что отличает банкира от простака. О нём нет записей в свитках. Его нельзя подкупить, нельзя обмануть, нельзя заключить с ним договор. Он не несёт смерти – он несёт Ничто. Пустоту. Он убивает, повелевает, стирает память, волю, саму жизнь. Какой договор можно заключить с пустотой? Какое золото стоит перед лицом забвения?

Впервые за долгие годы он почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он мог переиграть герцогов и королей, мог стравливать целые народы, мог купить и продать что угодно. Но как бороться с явлением, у которого нет желаний, нет слабостей, нет лица? Война с уранхайцами – это последняя война людей. Война с Холодом… это конец всего, что зовётся войной.

Он посмотрел на пирующих. Они ели, пили, смеялись, их лица были красными и глупыми от вина и самодовольства. Они не видели пропасти в отличии от банкира. И единственным, кто, возможно, тоже видел её, был этот угрюмый, неотёсанный рыцарь, в чьих глазах читалось одно отчаяние.

Вестмарк стоит на пропасти. Да что там Вестмарк… Весь этот шумный, глупый, прекрасный мир. И всё, что он мог сделать – это бросить в надвигающуюся тьму последнее, что у него есть. Отчаявшегося воина и мешок с золотом.