За полгода, которые Куртаков провёл на СВО, уровень ведения боевых действий изменился основательно. Первостепенную роль на полях сражений стали играть БПЛА, которые проявляли себя, в какой-то мере, более грозным оружием, чем артиллерия, из-за высокой точности и вездесущности. Каждый боец знал: если его обнаружил вражеский дрон и он не успел надёжно укрыться – жить ему осталось несколько минут.

Складывающаяся ситуация осложняла всё: доставку продовольствия, боеприпасов, эвакуацию раненых и ротацию бойцов. Преодолевать путь до передовой под непрерывным контролем дронов и работы артиллерии стало гораздо сложнее, чем находиться на самом передке, где есть окопы и блиндажи.

Стоял октябрь месяц – начало распутицы на Донбассе и самая тяжёлая жизнь для бойцов на «передке». Украинская грязь под названием «муляка» преследовала на каждом шагу. Ноги разъезжались в грязи, каждый шаг давался с трудом, на каждом берце висело по паре килограммов этой самой «муляки». И это при том, что нужно глядеть под ноги, чтобы не наступить на разбросанные повсюду мины разных типов.

С наступлением осени окоп полного профиля выкопать стало попросту невозможно – чёрная жижа сползает со стенок, обнуляя все затраченные усилия. Бойцы приспособились рыть «лисьи норы», в которых проходила их жизнь на передовой. В них они укрывались от дронов, от работы арты, питались, и спали. Передвигаться между норами можно было лишь при «чистом» небе – утром и вечером или при плохой погоде.

Точечные блиндажи, чудом построенные под неусыпным контролем вражеских коптеров, служили перевалочными пунктами для продвижения ударных групп. В них завозились боеприпасы и продукты питания, сюда же стекались малые группы штурмовиков, которые ждали постановки боевых задач и двигались дальше.

В блиндаже был пункт связи с вышестоящим командованием и ответственное лицо для координации всех перемещений, включая эвакуацию раненых. Своеобразный завхоз, которому подчинялись все прибывшие, без исключения.

…Проводник с позывным Турист вёл группу Куртакова по «жёлтой зоне» через лесополосу с большими зарослями орешника.

Группа шла по бездорожью медленно – каждый боец был загружен под завязку. Каска, бронежилет, автомат, семь заряженных магазинов и рюкзак с продуктами и боеприпасами. Никто из них пока не знал, сколько времени займёт выполнение ещё не поставленной пока конкретной задачи и поэтому загрузились по максимуму.

В рюкзаке каждого бойца было по две бутылки воды – «полторашки», три банки тушёнки, плитка шоколада, патроны в упаковках и россыпью, пять гранат Ф-1, прибор ночного видения – ПНВ, тёплые перчатки, пара запасных носков – всё самое необходимое на первое время.

– По пудовой гире на каждое плечо, – любил говорить при каждой загрузке один из штурмовиков с позывным Атлет.

По пути им повстречался разложившийся труп вэсэушника с пустыми глазницами, невесть как здесь очутившийся.

«Вероятно, снайпер, которого завалили наши бойцы и оставили здесь на растление, – подумалось Куртакову. – Так тебе и надо, ирод «одноглазый». Ты заслужил такое пристанище в ответ за многие погубленные жизни наших бойцов».

Никакого сочувствия к разложившемуся трупу врага он не испытывал, как, вероятно, и не испытывал никто из проходящих мимо бойцов.

Война сделала людей на «передке» чёрствыми и безжалостными в отношении врага. Чувства жалости и сострадания сменились на чувства ненависти и отвращения.

Так или не так было на самом деле, установить уже никогда не получится, но ужасающие останки без вести пропавшего украинского вояки будет оставаться здесь ещё длительное время, а родственники украинского боевика уже никогда не узнают о его незавидной судьбе.

«Если уж суждено мне быть убитым, так очень бы не хотелось остаться брошенным на съедение живым тварям в безвестном месте, как этот безымянный труп, – подумалось Куртакову.

И он тут же обратился к Всевышнему с просьбой:

– «Избавь меня, Господи, от такой участи в случае моей гибели, помоги мне вернуться к родственникам, чтобы они достойно проводили меня в последний путь».

Наконец, они, тяжело дыша, дошагали до перевалочного блиндажа.

– Всё, мужики, дошли, – с облегчением проговорил Турист.

Штурмовики незамедлительно побросали свои рюкзаки на землю. Земля была грязной и холодной. Куртаков облюбовал обломок ствола дерева, устроился на нём, к нему подсел Атлет, остальные сняли каски, присели на них.

– Никогда бы не подумал, что простая солдатская каска – незаменимая и универсальная вещь, – проговорил Му-Му, прежде чем опуститься на каску. – И голову защитит, и напоит при необходимости, и дыру заткнёт в прохудившемся блиндаже, и стульчаком послужит.

– Интересно, какую же задачу поставят перед нами? – в раздумье проговорил Пихта, обращая свой вопрос в пространство.

– Какую бы не поставили – её всё равно придётся выполнять, – глухо отозвался Му-Му. – У нас она всегда одна: штурм позиции хохлов и удержание её до подхода группы закрепления. Или существуют ещё какие-то особенные, о которых я не знаю?

Он обратил свой взор к Пихте, на лице его блуждала язвительная усмешка.

Пихта счёл промолчать.

Куртаков хорошо понимал состояние бойца, когда впереди неопределённость, при которой неизвестно, что из содержимого рюкзака потребуется в большей степени: гранаты, патроны, простая вода или сухой паёк? При стремительном штурме нужно больше гранат, а при длительной обороне захваченной позиции всегда не хватает воды.

И от того и другого зависит жизнь штурмовика.

Передышка длилась не меньше часа, пока не пришёл следующий проводник с позывным Абориген.

– Подождём, когда начнёт смеркаться, – проговорил он заученной фразой, которую, вероятно, произносил перед прибывающими неоднократно, присаживаясь на корточки и закуривая сигарету. – По серости оно будет надёжнее – дневные «птицы» слепнут, а ночные с тепловизорами ещё не прилетят. Моя ведь задача довести вас всех живыми и сдать поштучно.

– Давно работаешь Сусанин? – спросил Пихта.

– Полгода уже вожу, – ответил Абориген, не обращая внимания на подковырку Пихты. – Мой маршрут зовут по-всякому. Кто – маршрутом к апостолу Петру, кто – тропой невозврата, кто билетом в один конец, кто дорогой смерти – кому как взбредёт в голову. Лично я этот участок территории зову «килл-зоной».

– Это почему? – с ноткой тревоги в голосе поинтересовался Пихта.

– Редкие группы доходят до конечной точки невредимыми, – сообщил Абориген. – Иногда бывает, что приходится возвращаться до появления чистого неба, иногда по нескольку дней ждать эвакуацию.

Абориген умолк на какое-то время, затем добавил:

– На «передке» шансов уцелеть в разы больше, чем дошагать до него, и потом целёхоньким вернуться на ППД. Хотя и сам «передок» здесь очень горячий. Опорники, которые вам предстоит штурмовать – хорошо укреплены, а хохлы здесь особо агрессивные.

– Они и не были никогда добрыми и покладистыми, – пробурчал Куртаков. – Фашисты – они и в Африке фашисты.

– Это всё так, но здесь эти твари особенно злые. Не могут смириться, что наши парни забрали у них передовые позиции месяц назад, теперь вот пытаются их вернуть любой ценой. Позиции хорошие, с бетонными бункерами. Нагнали техники и живой силы и прут в контратаки по нескольку раз в день, не считаясь с потерями, – довёл до сведения Абориген о положении дел на передовой.

Он посидел со штурмовиками немного, потом приподнялся с корточек и куда исчез.

Когда замаячили первые признаки сумерек, Абориген появился перед штурмовиками, словно призрак из ниоткуда, сказал:

– Подъём, парни, нам пора в путь.

И, не дожидаясь ответа, зашагал вперёд.

Передышка была хорошей, штурмовики восстановили силы и теперь бодро шагали за проводником, соблюдая дистанцию.

До последнего, распределительного, блиндажа, группа дошла без происшествий, если не считать жужжаний вражеского коптера, который прошёл стороной.

– Гром, ты здесь?! – крикнул Абориген в сторону хорошо замаскированного блиндажа.

– А где же мне быть по-твоему? – донёсся громовой голос из-за занавески, которая тут же распахнулась, и Куртаков с парнями увидел высоченного бойца крепкого телосложения.

Он шагнул к Аборигену, они пожали друг другу руки, как старые знакомые.

– Принимай пополнение, – проговорил Абориген, кивнув головой в сторону прибывших штурмовиков. – На этот раз привёл группу без потерь – миномёты не буйствовали, «птицы» не летали. Повезло парням. К утру ещё приведу одну группу. Сколько людей передаешь мне в обратный путь?

– Чем больше – тем лучше, в блиндаже, как селёдки в бочке. «Трёхсотых» много скопилось.

– Все ходячие?

– Все.

Из блиндажа, один за другим, вышло человек пятнадцать. Половина возвращалась по ротации, половину составляли легкораненые. Выходя из блиндажа, они все, как один, совершали крестное знамение, прежде чем отправиться в обратный путь через «килл-зону».

– Ну, всё, Нигилист, пока, – сказал Абориген, пожимая Куртакову руку. Потом, подумав, протянул руку на прощание и остальным штурмовикам. – Удачи вам, мужики. Авось, свидимся ещё.

Он повернулся к вышедшим из блиндажа бойцам, скомандовал:

– За мной, бойцы, держите дистанцию.

Через несколько минут последний измождённый боец, замыкающий печальную колонну, исчез в темноте.

Гром отвёл Куртакова в сторону, объяснил, как добраться до передовой.

– Как дойдёте – спросишь Крылатого, он твой командир, – проговорил в заключение хозяин распределительной базы. – Да не задерживайтесь здесь надолго. Перекурите – и вперёд.

И они двинулись в неизвестность.

Картина была удручающей. Куртакову с парнями ещё ни разу не приходилось видеть ничего подобного.

Со стороны передовой, куда им предстояло прибыть в ближайшее время, медленно двигалась молчаливая вереница раненых. Грязные, измождённые и понурые лица лучше слов говорили встречающим их на пути об истинном положении на «передке».

«Неужели там всё так хреново?» – подумалось Куртакову.

Ему за всё время пребывания за «ленточкой» ещё ни разу не приходилось участвовать в затяжных и тяжёлых оборонительных боях. Штурмовики, как правило, получали задачу захватить какой-нибудь объект, удерживали его до прихода группы закрепления и при наступлении благоприятной обстановки уходили с позиций назад, в расположении постоянной дислокации роты. Задачи были не простыми, но всегда понятными.

Но так случилось, что противник, получив значительное преимущество в вооружении и живой силе, попёр в контрнаступление на этом участке фронта и сумел добиться некоторых успехов, оттеснив российские войска на территорию, где не было оборонительных укреплений.

Мотострелковая бригада российских войск на этом участке понесла большие потери. Для стабилизации положения в этом районе командование группировкой войск в срочном порядке принялось подтягивать резервы из соседних подразделений. Штурмовая рота десантников не стала исключением в оказании помощи изрядно поредевшим структурам пехоты.

Группа Куртакова оказалась в числе тех, кого отправили сюда, чтобы остановить оголтелых националистов.

Дорога, которая вела к передовой, напоминала дорогу на бесхозную свалку: на обочине валялись пустые бутылки из-под воды и множество пластиковых пакетов, брошенные рюкзаки и негодные бронежилеты, неразорвавшиеся снаряды, сожжённые остовы автомобилей, под кустами виднелись многочисленные трупы украинских солдат. Повсюду валялись обломки деревьев – результат непрерывных артобстрелов, через которые приходилось перелазить.

Ко всему прочему начали свою работу украинские миномёты, а впереди была «открытка», которую следовало преодолеть, чтобы оказаться в лесополосе – передовой линии наших войск.

Свист снарядов слышался чуть правее, но потом разрывы стали приближаться – противник проводил «ковровую обработку» прилегающей территории.

А потом полетели кассетные боеприпасы.

Один взрыв раздался неподалёку от Куртакова. Михаил успел метнуться за дерево. Множество маленьких взрывов с характерным треском накрыли участок, по которому его группа только что отшагала. Было отчётливо слышно, как разорвавшаяся «кассетка» крошила на куски остатки сохранившихся ещё веток деревьев и кустарников.

Куртаков невольно вжал шею под каску, чтобы максимально её защитить. Ещё в учебном отряде медик внушал им: осколок в шее – и человек больше не жилец. Подождав, когда немного утихло, Куртаков скомандовал:

– Подъём мужики.

Парни дружно поднялись, прислушиваясь к отдалённым взрывам.

– Все целы. Никого не зацепило? Идём дальше, – сказал он, подходя к открытке. – Бросок, как всегда, по одному, с дистанцией. Бегом, быстрее, за мной!

Удача и на этот раз сопутствовала им – вскоре они были уже у заветного блиндажа, о котором говорил Гром.

Их встретил караульный.

– Стой! Откуда прибыли? Кто старший? Ваш позывной?

– Нигилист, десантура, пять душ, – коротко отозвался Куртаков.

– Спускайся к командиру, а вы отдыхайте, – сказал караульный, обратившись к Пихте, Муму, Атлету и Бархану.

Парни устроились под ближайшими деревьями, сбросили с плеч рюкзаки, присели на каски, Куртаков спустился в блиндаж.

В просторном блиндаже с тусклым светильником под потолком был командир и человек десять бойцов с угрюмыми лицами.

– Никак пополнение прибыло? – почему-то спросил немолодой мужчина с многодневной щетиной на щеках. Лицо его выглядело усталым, но в глазах отражался живой блеск, который присущ волевым и одержимым людям.

Куртаков хотел было ответить по-военному «так точно!», но, глядя на совсем невоенную обстановку, ответил просто:

– Позывной Нигилист, со мной ещё четверо бойцов из штурмовой роты отдельного штурмового батальона ВДВ.

– Это хорошо, что вы добрались невредимыми, – сказал командир. – А то до тебя одна группа потеряла в дороге сразу троих, а другая вообще не смогла пробиться к нам из-за обстрела и возвратилась назад. Здесь каждый боец на вес золота. Завтра будете крошить укропов, а пока отдыхайте с дороги, Имандра вас проводит в соседний блиндаж.

В этот момент ожила рация, послышался голос:

– «Комета» – «Байдарке», «Комета» – «Байдарке»

– «Байдарка» на связи.

– Пополнение принял?

– Группа у меня, все целы, ставлю перед ними задачу на завтра.

– Ставь их в центр, там у нас брешь после сегодняшних контратак.

– Ставлю в центр, фланги уже сформировал.

– Добро, «Байдарка», конец связи.

Командир объяснил Куртакову детали боевой задачи, повернулся к усатому бойцу, распорядился:

– Отведи их в лисью нору.

– Там уже есть люди, – сообщил Имандра, вопросительно взглянув на командира.

– Ничего, нора просторная, потеснятся чуток, до утра ждать осталось недолго. Не до жиру, быть бы живым.

«Лисья нора» – оказалась блиндажом, вырытым в основании небольшого холма с тыльной стороны по отношению к позициям ВСУ.

– Залазьте, – распорядился Имандра, указывая на неприметный вход в земле, который Куртаков заметил не сразу, и отправился в обратном направлении.

Вход был узким, штурмовики, сняв рюкзаки, протиснулись внутрь небольшого помещения, обшитого мешковиной. Внутри было тесно, но зато тепло и сухо.

– Здорово, мужики! – поприветствовал Куртаков сидевших на полу бойцов с зажжённым фонариком. Бойцы внимательно уставились на прибывших, потом один из них вяло ответил:

– И вам не хворать.

Взгляд парня упал на рюкзаки прибывших штурмовиков.

– Вода есть? – спросил он.

– Куртаков молча извлёк из рюкзака «полторашку», протянул жаждущему.

– Напряг с водой? – спросил он.

– Ага, – ответил тот, присасываясь к горлышку. – Дроны доставляют, но этого на всех не хватает.

– У вас тут есть горелка? – поинтересовался Пихта. – С утра не жрали, тушёнку бы разогреть.

Второй боец, угрюмый, с грязным лицом, молча кивнул головой в угол, негромко обронил:

– Там.

Пихта взял горелку, тут же разжёг её, открыл ножом банку, поставил разогреваться.

– Давно вы здесь? – спросил Куртаков того, с которым поделился водой.

– Они – две недели, – ответил боец, кивнув головой на молчаливых бойцов, возвращая бутылку назад. – Я здесь месяц уже. На позиции ходим регулярно, завтра, вероятно, отправимся снова вместе с вами.

– Штурмовали?

– Штурмовали, – усмехнулся боец. – Только не мы хохлов, а они нас. По нескольку раз на день прут на отвоёванные у них позиции. Жаба, видать, давит по потере огневых точек. Наша задача пока – обороняться, не дать противнику вернуть назад потерянные бункеры.

Перед рассветом в «лисью нору» заглянул всё тот же Имандра, распорядился:

– Пошли на позиции, мужики, пока хохлы не зашевелились.

– И мы тоже? – спросил Скворец – тот, с которым Куртаков поделился водой. В его вопросе угадывалась робкая надежда, что слова Имандры обращены лишь к вновь прибывшим.

– Все, – коротко обронил Имандра, – это приказ командира. – Ты в бункер с группой Нигилиста, остальные по «халупам» – там вчера вечером троих затрёхсотило.

Передовые позиции располагались неподалёку, и совсем скоро группа Куртакова с дополнительным бойцом оказалась в тот самом блиндаже, о котором упоминал Скворец.

Бетонное сооружение находилось в конце длинной траншеи, вырытой вэсэушниками, вероятно, когда здесь ещё не велись боевые действия. Траншея была вырыта в полный рост с высокой земляной бровкой.

Бункер был возведён на совесть – с прочными стенами, просторный, с полками для отдыха, на которых, как оказалось, в данный момент лежали трое тяжелораненых. Ещё трое стояли у стен, высунув стволы автоматов в узкие щели – амбразуры, и следили за обстановкой за пределами бункера.

– А чего их не эвакуируют? – шёпотом спросил Куртаков у Имандры, кивнув головой в сторону «трёхсотых».

– Некуда, – каким-то безразличным тоном ответил Имандра. – Тут для них пока самое подходящее место. Сегодня должны прибыть санитары, эвакуируют, если, конечно, сами доберутся невредимыми до точки.

Имандра помолчал немного, потом с недовольством в голосе пояснил:

– Сами виноваты – приказ командира нарушили. Им не велено было высовываться днём из бункера без особой надобности, а они не прислушались к словам командира, решили погеройствовать, вот их и накрыл ВОГом один из укроповских коптеров. Эти кровожадные «птицы» висят здесь чуть ли не круглосуточно в ожидании очередной жертвы.

Имандра пояснил прибывшим что к чему и ушёл обратно вместе со сменившимися бойцами.

Куртаков взглянул через щель на прилегающую зону разграничения. Почти сразу за бункером в неудобных, порой немыслимых позах лежали трупы украинских националистов. Их было много, несколько десятков тел. Два тела с размозжёнными головами были распростёрты совсем близко от блиндажа – порядка десяти метров. Вероятно, они в сумерках задумали скрытно подобраться к блиндажу и вбросить гранаты во внутрь блиндажа через имеющиеся щели, но были своевременно обнаружены и уничтожены российскими бойцами в упор.

«За какой же промежуток времени их тут накрошили? – подумалось ему.

Словно услышав его мысли, Скворец прокомментировал:

– Месяц уже здесь хохлы пытаются прорвать оборону, а тела погибших не вытаскивают.

– А мы своих? – поинтересовался Куртаков.

– А мы в контратаки не ходим и не высовываемся без надобности, – ответил Скворец. – Сидим на позициях и отбиваемся. У нас задача на каждый день неизменная: держать позиции до начала большого наступления.

– И что, при яростных контратаках укропов не бывает «двухсотых»?

– Почему не бывает? Бывает, конечно. Ни одна контратака не обходится без «двухсотых».

– И где они? – не удержался Куртаков от вопроса, вспомнив про «дорогу смерти», по которой передвижение любого транспорта практически невозможно.

– Тут неподалёку складируют в мешках, – произнёс Скворец безразличным тоном, словно речь шла не о людях, а о каких-то отработанных и ненужных вещах. – Освободим населённый пункт – потом и отправят, куда надо.

– А сколько здесь огневых точек?

– В центре три огневые точки вместе с этим бункером, и на флангах по две. В каждой есть пулемётчик с гранатомётчиком.

– А далеко позиции одна от другой?

– Между нашими в центре – по пятьдесят метров, на флангах – где-то около сотни будет.

– Понятно-о, – протянул Куртаков, хотя ему пока не было понятно ничего. Непонятно, сколько времени придётся здесь пробыть в ожидании большого наступления, и, если в ближайшие две недели штурма не произойдёт, то будет ли ротация?

– Ты, поди, о ротации уже задумался? – с усмешкой спросил Скворец.

– А кто о ней не думает? – вопросом на вопрос ответил Куртаков.

– Я, например, – пожал плечами Скворец. – По мне здесь лучше, чем чапать по «килл-зоне».

– Это почему?

– Моя группа, с которой я прибыл месяц назад, не дошла по ротации до ППД – попала под миномётный обстрел, и все мужики погибли. Здесь, в бункере, выжить шансов больше. С водой вот только большая проблема. Я тут сток под крышей сделал, собираю талую воду, как берёзовый сок, – рассмеялся Скворец. – Часов за пять половина «полторашки» набирается.

– Ну, что, мужики, начнём обживаться? – обратился Куртаков к своим штурмовикам. – Трое к бойницам, трое распаковывают вещи и отдыхают. Меняемся каждые два часа.

– Хочу предупредить о двух нюансах, – озабоченно проговорил Скворец.

– Каких? – в один голос спросили Пихта и Бархан.

– Не совать башку в бойницу – работает снайпер, может подловить.

– И не вынимать автомат из амбразуры по ночам, – догадался Пихта.

– В правильном направлении мыслишь, – усмехнулся Скворец. – В пустую амбразуру ушлые хохлы могут закинуть гранату, и тогда нам всем пипец.

***

Группа Куртакова пробыла в «гостях» на соседнем участке фронта ровно две недели. Десять дней они держали оборону, отражая беспрерывные атаки украинских националистов, а потом состоялось большое наступление, которого ждали несколько месяцев.

Перед штурмом поработала тяжёлая огнемётная система «Солнцепёк», коренным образом облегчив выполнение поставленной задачи.

Зрелище было впечатляющим – настоящий огненный ад с периметром в несколько сотен метров, на котором не осталось ничего живого.

– Это ж надо изобрести такую невероятную штуку! – восхищённо воскликнул малоразговорчивый Му-Му, глядя на кучерявые огненные облака с температурой солнца. – Огромный умище, должно быть, у того, кто её изобрёл.

– Да, уж, побольше, однако, чем у некоторых, – съязвил в ответ Пихта, намекая на нелепые проделки, которые Му-Му иногда совершал.

Неприступный долгое время населённый пункт был взят под контроль за четыре дня, ликвидировав важную логистическую цепь противника.

«Дорога смерти» вскоре утратила своё устрашающее название, хотя «килл-зона» всё ещё продолжала контролироваться дронами-разведчиками ВСУ – при возвращении на ППД над штурмовиками несколько раз зависали опасные «птицы».