Утро, забрызганное озорными лучами золотисто-алого солнца, изрядно обрадовало Матвея Куртакова своими яркими красками, приподняв сразу настроение, которое после вчерашнего разговора с женой было тягостным.

Накануне день был холодным, порывистый ветер гулял до позднего вечера, и ничего в тот час не предвещало предстоящего потепления. Даже вечерний закат терялся в бесконечно слипшихся тучах. И вот совсем неожиданно погода-проказница резко сменила своё обличье, обнадёживая жителей посёлка приходом настоящего лета.

Матвей Куртаков собрался в город и одним из первых появился на автобусной остановке. За ним стали подтягиваться старшеклассники и студенты, которые ездили в город ежедневно.

Молодые парни и девушки, наделённые неиссякаемой энергией, с лицами, полными света и восторга, группировались в стайки и держались в сторонке.

Подошёл автобус. Молодёжь тут же ринулась к дверям, визжа и толкая друг друга. Народу собралось много, и не каждому было суждено уехать этим рейсом.

Матвей не стал состязаться с молодёжью, наблюдая за изрядной давкой со стороны и, не дожидаясь, когда автобус отойдёт, отправился пешком. Дорогу в город Матвей знал наощупь

«Никому нет дела до посёлка, – рассуждал он, ходко шагая по утоптанной тропинке. – Начальству что? У них «Ауди», да «Тойоты». Народ их не интересует. Оно уверено в том, что русский народ живуч, всегда выкрутится как-нибудь. Ничего, терпение у людей когда-нибудь закончится, взбунтуется народ и наведёт порядок».

Матвей шагал тропинкой, которая металась по-над рекой то влево, то вправо. Кирзовые сапоги, смазанные накануне дёгтем, приятно поскрипывали.

Солнце успело уже выскочить из-за остроконечных вершин деревьев и согревало сонные поляны, оставляя холодок лишь за раскидистыми кустами. Матвей шагал в город, а из головы не выходил вчерашний разговор с женой.

… – Матвей, – обратилась она к нему накануне.

– Чего тебе? – недовольно отозвался он.

– Давно я хотела признаться: тяжело мне, за Михаила переживаю.

– Что за него переживать? Вырастили, слава Богу, выучили, живёт твой сын самостоятельно, купается в роскоши и в ус не дует, – недовольно пробурчал Матвей.

– Ночами не сплю, лежу в постели и всё думаю, думаю, и думам моим нет ни перерыва, ни конца. Всегда считала, что самая большая радость в моей жизни – наш сын. Только ради него, пожалуй, и жила. А вышло как? Выпорхнул из гнезда, и поминай, как звали. Раньше хоть на выходные приезжал, а сейчас вот в Индию укатил. Жены не завёл, внуков не подарил. Для чего жила, для чего живу сейчас?

– Сходи в церковь, помолись, покайся перед Богом, авось полегчает, – посоветовал он вчера жене.

– Ходила уже, несколько раз. Только ведь одними молитвами положение не поправить. Нехорошо мне, Матвей, душа разболелась. Нутром чувствую, что с ним что-то не так.

– Он тебе регулярно звонит из Индии? – задал вопрос Михаил.

– Раз в месяц.

– У него всё хорошо?

– Говорит, что – да, – сообщила жена.

– Тогда, что ты хочешь от меня?

– Поговорил бы с ним, отбросил свою гордыню, – с надеждой проговорила жена.

– Как я поговорю с ним, если он не оставил нам даже своего телефона? – спросил Матвей с вызовом.

– Я подскажу ему в следующий раз, что ты хочешь с ним пообщаться, ладно?

– Не будет он со мной говорить, пока не вернётся из своей Индии, а первым напрашиваться на разговор с ним не буду, пока он не извинится передо мной, ясно?

– Он же твой сын, Матвеюшка, как можно с ним так поступать?

– А я его кровный отец, однако это не остановило его от хамства и оскорблений в мой адрес, – стоял на своём Матвей.

– Какие вы гордые оба. Ни к чему хорошему ваша вражда не приведёт, – глухо и растерянно закончила Мария Фёдоровна разговор о сыне.

Матвей выслушал жену и взвинтился:

– Сама виновата, что такого вырастила. Потакала во всём, ни в чём не отказывала, вот и получила результат: нигилистом он стал у тебя, всё вокруг очерняет, не признаёт и думает только о себе.

– Я, стало быть, виновата во всём, – со слезами на глазах вымолвила жена и, обиженно поджав губы, удалилась в другую комнату.

Матвей долго молчал, размышляя. Потом, глядя на запертую дверь в соседней комнате, продолжил громким голосом:

– Не малец твой Мишутка, образумится, дай только время. Поживёт за границей, поразмышляет о жизни. Отработает контракт и явится к нам с повинной, не сомневайся.

…От быстрой ходьбы Матвей Митрофанович запыхался и остановился, посмотрел на берег. Его взору предстала кривая скамейка, изготовленная из жердей на скорую руку. Он подошёл к ней, проверил на прочность. Скамейка пошатнулась, но оказалась устойчивой. Матвей Митрофанович присел, потянулся за сигаретами. Через минуту над его головой уже всплывали замысловатые кольца ядовитого дыма. Матвей Митрофанович закашлялся и чертыхнулся.

«Как скоротечно прошли годы, – с грустью подумал он, вглядываясь в противоположный берег. – Хотя нет, не прошли они, а пролетели, как пролетают над посёлком перелётные птицы. Появились весной, развели потомство и взлетели под хмурые и тяжёлые осенние тучи. Вот и жизнь моя, как весенняя птица, не успела раскрыть крылья, а я уже не осиливаю пяти километров без передышки. Слабы стали мои крылья и взмах не тот».

Матвей с тоской посмотрел на тихие воды реки.

И потекли его мысли, потекли, не останавливаясь.

Он знал, где находится сейчас его сын Михаил. Эту новость сообщил ему его отец, к которому приходил Михаил перед отправкой на СВО.

– Вот тебе, дед, смартфон, я буду позванивать каждый раз, когда будет такая возможность, – сказал он. – Связь оплачена на год вперёд, на время моего контракта в вооружённых силах и даже чуть больше. Дальше будет видно. Родителям я сообщил, что уехал в Индию на год, буду заниматься наладкой электрооборудования на атомной станции.

Отец Матвея достал подаренный ему внуком смартфон и рассказал, как Михаил учил его пользоваться этой «космической» штуковиной.

– Теперь я в курсе всех новостей на фронте, – похвастался он перед Матвеем.

После такого известия у Матвея Митрофановича бешено заколотилось сердце – волнение зашкаливало.

– Чего ж ты мне раньше об этом не сказал?! – вскрикнул он, готовый растерзать старика за длительное молчание.

– Не велено было говорить, а старый Митрофан, как ты знаешь, тайну хранить умеет, – каким-то победоносным голосом произнёс старик. – Слово внуку дал, что об его отправке на СВО не будет знать ни одна душа.

– Но ты же сейчас проговорился мне, нарушил клятву, почему не сделал этого раньше?

– Хм-м, потому что сейчас мне позволено раскрыть эту тайну, но только пока тебе, – с ехидством доложил старый Митрофан. – Теперь эта тайна будет твоею, и не смей её нарушить перед своей женой. Теперь я с тебя беру слово о неразглашении. Понятно?

– Чего уж тут не понять, – согласился Матвей Митрофанович и принялся расспрашивать старика о Михаиле. Дед был осведомлён о ссоре Матвея с сыном.

– Он ведь пошёл на войну сразу после моей встречи с ним, – сообщил старик.

– Что ты такого ему наговорил, что он принял решение отправиться на Донбасс?

– Ничего особенного, – отец Матвея пожал плечами. – Рассказал историю нашей семьи, о которой он ничего не знал, а потом мы поговорили о чувстве долга перед Родиной.

– Комиссар, хренов! – возмутился Матвей. – Кто тебя просил это делать?

– Разве было бы лучше, если бы твой сын и мой внук отсиделся в тени, когда другие парни проливают кровь, а потом корил себя за трусость? – спросил дед Митрофан у сына. – Разве ты не пошёл бы холку мылить бандеровской сволочи, будь тебе не 65 лет? А ну отвечай! И только честно. Ты воевал в Афганистане, когда твоей Родине ничего не угрожало. Ты был сопливым солдатом, даже не зная толком, за чьи интересы воюешь, а твоему сыну скоро сорок стукнет. Он не так юн, каким был ты в то время, и абсолютно чётко понимает, что сейчас решается судьба его Родины. Что скажешь?

– Конечно, пошёл бы, – ответил Матвей Митрофанович, не задумываясь.

– Вот, вот, – обрадовавшись словам сына, проговорил дед Митрофан. – Думаешь, я не переживал за тебя, когда узнал, что тебя отправили в Афганистан? Думаешь, мать твоя, царство ей небесное, не переживала за тебя? Может, эти переживания и стали причиной её раннего ухода из жизни?

Известие о нахождении сына на СВО Матвей Митрофанович получил 23 февраля от отца, когда тот попросил навестить его.

С тех пор прошло больше трёх месяцев, а Михаил так и не вышел с ним на связь. И этот факт угнетал его больше всего.

…Матвей Куртаков просидел у реки около часа. Ничего не смог он придумать, как наладить отношения с сыном. Оставалось лишь ждать его возвращения с Донбасса.

«А ведь Мишке скоро будет день рождения, – отметил вдруг про себя Матвей. – Как он отметит его на передке?»

Ему сразу вспомнился свой 19-й день рождения в Афганистане под Джелалабадом, который он провёл в засаде, ожидая караван душманов.

«Уже тридцать восемь ему исполнится, – продолжал рассуждать Матвей. – Совсем, вроде, недавно был студентом, а стал уже дядькой среднего возраста. М-м, да-а… Вот ведь жизнь настала, ёк-макарёк! Неужели я ослеп под старость и не вижу той тропинки, по которой следует идти к сыну? Не бес же в него вселился, в конце концов, который вытравил в нём всё человеческое, оставив враждебность и вечную непримиримость со мной?»

Матвею стало стыдно за себя, за своё бездействие.

– Так дело не пойдёт, – решительно проговорил он вслух. – Я обязан восстановить с ним контакт. Составлю текст поздравления с днём рождения и заставлю старика передать ему СМС-кой.

На том и порешил Матвей Митрофанович, даже не предполагая, какой сюрприз ждёт его в городе. Он окинул взглядом последний раз окрестности, встал с шаткой скамейки и, не спеша, продолжил путь в город.

***

Пивная располагалась на привокзальной площади, напротив здания железнодорожной станции. Наведываясь в город, Матвей Митрофанович каждый раз посещал это памятное для него место.

Сюда в далёкой молодости он с друзьями заходил, чтобы скоротать время за кружкой пива в ожидании электрички при поездках в областной центр. Здесь проходили расставания и мимолётные встречи с друзьями, которые оказывались в городе проездом.

В те годы пивная была маленькой и тесной, в ней всегда витали клубы табачного дыма.

Сейчас это было культурное заведение с двумя телевизорами на стенах. Помещение было просторным, чистым и уютным. И называлось это заведение пивным баром под названием «Хмельной медведь».

В нём, как и прежде в пивной, всегда было многолюдно. Днём сюда заглядывали те, кто коротал время в ожидании поезда, или же пассажиры, уже сошедшие с него.

Для тех, кто забегал на короткое время, чтобы по-быстрому пропустить кружку «пенного», на входе существовали «стоячие» места – высокие круглые столики, сохранённые с былых времён. Степенные и никуда не опаздывающие посетители усаживались за двухместные столы во второй половине зала. Бар по старинке находился на самообслуживании.

Вечером, после рабочей смены, наплыв в пивной бар был гораздо больше. Посетителями становились и работники станции – стрелочники, обходчики путей, рабочие локомотивного депо, грузчики.

Хозяйка бара – пухлая рыжеватая женщина с двойным подбородком и румяными щеками вальяжно прохаживалась по залу, строго следя за порядком.

– Где же твоя помощница? – поинтересовался у неё сухопарый мужчина лет сорока пяти. Он стоял за крайним столом сбоку от буфетной стойки, положив ладони на край круглой столешницы. На нём была форма железнодорожника. По интонации голоса можно было без ошибки определить в нём завсегдатая этой пивной.

– Приболела моя Фая, Кузьма Михайлович, – быстро сменив грозный тон на дружелюбный, ответила буфетчица. Её ярко накрашенные губы в одно мгновенье растянулись в дежурной улыбке, обнажив крепкие белые зубы. – Приходится одной управляться.

– Не захотела к врачу обращаться. Дай, говорит, Любанька, пару дней мне отлежаться – вернусь, как огурчик.

– И ты, конечно, согласилась.

– Не злыдень же я какой-нибудь? Конечно, отпустила. Чего здесь сопли по столам развешивать? Выздоровеет, потом и отработает сполна. Девка она покладистая, добросовестная.

Матвей Митрофанович остановился на входе и стал всматриваться сквозь клубы дыма в глубину зала. Свободных столов не увидел.

– Что, все места оккупированы? – спросил железнодорожник, улыбнувшись.

Матвей Митрофанович молчаливо кивнул и шагнул к буфетчице.

– Вам с прицепом? – вполголоса поинтересовалась Любанька, подставляя кружку под кран.

– Нет, староват я для ёршика, – усмехнулся Куртаков. – Обойдусь одной кружкой без прицепа.

Не дожидаясь, когда отстоится пена, он взял кружку и медленно двинулся в зал.

– Вставай рядом, я всё равно скоро уйду, – остановил его голос железнодорожника.

– Благодарю, – сказал Куртаков и поставил кружку на стол. Помедлив несколько секунд, отпил несколько глотков.

– Как пивко? – спросил железнодорожник.

– Кажись, свежее. По крайней мере ядрёное и не кислое.

– Здесь оно всегда хорошее. Наша Любашенька держит марку, вольностей с водицей не позволяет. Поэтому и посетителей у неё всегда много. Я часто сюда заглядываю, знаю.

Железнодорожник говорил тихо и размеренно, будто размышлял о чём-то про себя. Матвей Митрофанович выслушал его молча.

– Машинист я, товарняки вожу. В этот раз вот танки из Нижнего Тагила отвёз в центр. Новенькие, уже с «мангалами» от дронов, прямым ходом на СВО пойдут. Молодчина наша оборонка, быстро ориентируется, что к чему. Я срочную в танкистах служил, механиком-водителем был, понимаю толк в танках.

По разговору чувствовалось, что машинист принял на грудь «ёршика» и был в хорошем расположении духа.

Отхлебнув пару глотков, провёл по губам тыльной стороной ладони, спросил:

– Как тебя звать-то, отец?

– Матвей Митрофанович.

– А меня Кузьмой родители нарекли, – сообщил железнодорожник, поглядывая на экран телевизора, где начались новости с событий на Донбассе. – Месяц назад обратился в военкомат, хотел добровольцем отправиться на СВО.

– И что? – полюбопытствовал Куртаков.

– Отказали, – разочарованно ответил машинист. – Сказали, что танкисты на фронте не требуются. А я хотел пойти вслед за сыном.

– По мобилизации сына призвали?

– Нет, добровольно ушёл. Отслужил срочную и тут же подписал контракт.

– А кем служит?

– Оператором БПЛА, сейчас это самая востребованная военная специальность, оказывается.

– Мой сын тоже ушёл добровольно, – сообщил Матвей Митрофанович. – В мае двадцать третьего. Он у меня штурмовик.

– О-о, это серьёзная работа и очень опасная, – заметил Кузьма.

Оба замолчали, уставившись в телевизор.

– Вон он… мой… сын… – полушёпотом, разделяя каждое слово, проговорил Куртаков, не веря своим глазам. С экрана телевизора на него смотрел Михаил в полной экипировке с балаклавой на лице. Он давал интервью военному корреспонденту.

– Твой сын? – удивился бывший танкист. – Как ты его узнал? Он же в маске?

– Мне достаточно его взгляда и голоса, – ответил Матвей Митрофанович, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. – Я узнал Мишку по глазам.

Он взял кружку и с жадностью сделал несколько больших глотков. Отставив кружку, добавил:

– Такой позывной, как у моего сына, один на всю российскую армию.

– Нигилист? – задался вопросом Кузьма. – Действительно, необычный. А кто такой нигилист?

– Это я его так называл, – пояснил Куртаков, впившись в экран. – Он отрицал многие общепринятые нормы и правила.

– А-а, – неопределённо протянул Кузьма, по глазам которого можно было сделать вывод, что он не понял, кто же такой этот нигилист.

Михаил рассказывал корреспонденту, как штурмовикам порой приходится по несколько суток возвращаться с задания, потому что небо кишит вражескими дронами.

Фрагмент с фронта продолжался всего пару минут, лицо сына пропало с экрана, а Матвей Митрофанович никак не мог отвести своего взгляда.

– Ну, за наших сыновей-патриотов? – предложил тост Кузьма, протягивая перед собой кружку с пивом.

– За них, – взволнованно ответил Куртаков и выпил всё пиво без остатка.

– Может, по соточке по такому случаю? – вкрадчивым голосом проговорил машинист, заглядывая хитрыми глазами в лицо своего нового знакомого.

– А, давай! – неожиданно согласился Матвей Митрофанович, подняв вверх руку и резко её опустив.

Машинист подошёл к буфетчице, что шепнул ей на ухо, та улыбнулась, кивнула головой в знак согласия.

Через пару минутут Кузьма вернулся к столу с пластмассовым контейнером в руках. В нём был маленький графинчик с водкой, две стопки и блюдце, на котором лежали кусочки языка, покрытые толстым слоем тёртого хрена, два кусочка хлеба и пара пластмассовых вилок.

– Как в ресторане, – сказал Куртаков.

– Это только для уважаемых посетителей, – пояснил Кузьма. – Для таких, как мы с тобой.

Они не спеша приговорили графинчик с водкой, успев обсудить последние события на фронте.

Когда с выпивкой и закуской было покончено, Кузьма Михайлович извлёк из-под стола потёртый портфель из кирзы, перебросил его в левую руку, правую протянул Куртакову для прощания, сказал:

– Мне пора. Приятно было познакомиться.

Куртаков без слов кивнул головой. Машинист направился к буфетной стойке.

– Пошёл я, Любушка, – сказал он. – Спасибо за угощение.

– Когда в поездку? – спросила буфетчица, не отрывая глаз от наполняемой пивной кружки.

– Через двое суток.

– Куда на этот раз?

– Как начальство распорядится. Перед поездкой забегу, скажу.

– Хорошо, удачи тебе, Кузьма Михайлович, – Любушка перекрыла кран, повернулась к нему, смастерила на лице дежурную улыбку.

Куртаков проследил взглядом за Кузьмой до самой двери.

«Добрый мужик, общительный, – отметил он мысленно. – Вот такой сгодился бы в друзья. И выпить с ним можно, и по душам поговорить. Свой в доску».

Матвей Митрофанович постоял ещё несколько минут, а потом отправился в обратный путь.

На душе у него было радостно и тревожно одновременно. Радостно от того что увидел сына, а тревожно оттого что его сын – штурмовик, который каждый день подвергается смертельной опасности.