Поток раненых был большим. Со всех сторон слышались стоны, оханья и вскрики солдат, находящихся в бреду. В подвальном помещении госпиталя стоял, не выветриваясь смрадный дух войны – запах окровавленных бинтов, загнивающих ран, не выветриваемый запах букета лекарств. Среди этого запаха войны сновали медсёстры, оказывая первую помощь ещё до того, когда раненый окажется на операционном столе.

Весь этот хаос и суета сопровождались отдалёнными разрывами снарядов.

За населённым пунктом, где расположился временный полевой госпиталь, в шести километрах шло ожесточённое сражение. Раненые всё поступали и поступали. Их доставляли сюда на чём придётся, и как придется: на «буханках», мотоциклах, на бронемашинах и даже… в кузове самосвала ЗИЛ-130.

Всем этим хаосом управляли медики – усталые, не выспавшиеся люди, работающие круглосуточно, с трудом выкраивая по 2-3 часа на сон-забытье.

В потоке раненых, прибывших с передовой привезли мужчину со сквозным пулевым ранением в руку и осколочным ранением в бедро. Он был в сознании, держался бодрячком и вымученно улыбался, стараясь скрыть своё истинное состояние. Он лежал в стороне, пропуская тех, кому была нужна экстренная помощь.

Наконец, очередь дошла до него.

Одна из медсестёр подошла к нему, чтобы приготовить бойца к операции. Она принялась снимать с него грязную окровавленную одежду.

– Позвольте, я сделаю это самостоятельно, – проговорил раненый, пытаясь отстранить медсестру.

– Ещё чего! – ответила та грозно. – Чтобы вы отключились перед операцией, а мне влетело за это от хирурга?

Услышав за занавеской громкий и недовольный голос медсестры, операционный хирург Анна Журавлёва вышла из операционной, проговорила:

– Что тут за разборки у вас?

– Да, вот, Анна Васильевна, раненый не дает раздеть его, – пожаловалась медсестра. – Хочет сам это сделать. Стесняется, видите ли, а у самого сквозное в руке и осколочное левого бедра.

– А ты, Лиза, не спорь с ним, а бери в руки скальпель и отхвати упрямцу обе штанины по самые яблоки, – распорядилась Журавлёва. – Пусть остаётся в мини шортах. А если не угомонится – отхвати ещё что-нибудь посерьёзнее для укрощения строптивца.

– Э-э, нет, милые дамы, так не пойдёт… с натянутой улыбкой на лице выговорил Куртаков, почувствовав очередное головокружение. – То, что посерьёзнее – мне ещё очень даже пригодится при жизни.

– Тогда не мешайте медсестре исполнять свои обязанности, – строго проговорила Журавлёва.

Подошла ещё одна медсестра, вдвоём они раздели Михаила, отмыли грязь, и покатили каталку в операционную.

– А я представляла вас другим, Михаил Матвеевич, – неожиданно сказала Журавлёва, опознав в раненом бойце заместителя генерального директора областной энергосбытовой компании.

– Вы меня знаете? – удивился Куртаков. – Откуда?

– Догадайтесь с трёх раз, господин Куртаков, – проговорила Анна с усталой улыбкой, интригуя раненого своей осведомлённостью, хотя и сама была не в полной уверенности, что на каталке лежит именно тот человек, которого она однажды увидела по телевидению. И для подтверждения того, что не ошиблась, дополнила:

– Михаил Матвеевич? Так ведь вас звать-величать, если не изменяет память?

– Верно. Неужели вы моя землячка?

– Была, – неопределённо ответила Журавлёва.

– Что значит – «была»?

– А то, что после вашего выступления по телевидению два с половиной года назад я покинула Урал. Теперь вот работаю в столице нашей Родины.

Куртаков поймал себя на мысли, что женщина понравилась ему с первого взгляда. Она была не только красивой, но и обладала певучим грудным голосом – такая категория представительниц женского пола всегда привлекала его внимание.

«Дама, приятная во всех отношениях, – отметил он про себя, вспомнив эпизод из «Мертвых душ» Гоголя.

– Тогда разрешите пригласить вас в ресторан после победы на вашей малой родине, – брякнул Куртаков, сам не ожидая от себя такой прыти. – Салют и фейерверки я вам обещаю. Не пожалеете, клянусь.

– Сейчас я буду вас резать без наркоза, а потом примусь штопать тупой толстой иглой, – словно не услышав пламенных слов необычного приглашения, проговорила Журавлёва враз изменившемся голосом. – Попробуйте у меня произнести хоть одно матерное слово.

– Не дождётесь, – ответил Куртаков. – А вы, Анна Васильевна, только посмейте испортить мою татуировку – тут же настрочу на вас командованию огромную жалобу.

Сказал и замолчал, решив не отвлекать от работы остроязычного хирурга. Его охватила слабость и вновь закружилась голова. Он успел потерять немало крови, прежде чем дело дошло до перевязки.

***

Анна Журавлёва проживала в том же районе областного центра, что и Михаил Куртаков. Однажды она увидела его по телевизору – заместитель генерального директора энергосбытовой компании был приглашён в студию, чтобы рассказать о работе с потребителями энергии.

С экрана телевизора на неё смотрел улыбчивый, жизнерадостный и эрудированный мужчина с красивым лицом, обладающий прекрасным чувством юмора.

Анна тогда просмотрела всю передачу от начала до конца – Куртаков ей очень понравился.

«Обаятельный мужчина, – отметила она про себя. – Повезло же той женщине, с которой он связал свою жизнь».

Анне исполнилось тридцать лет, но она до сих пор оставалась незамужней женщиной, и, по сути, уже смирилась со своим одиночеством, испытав однажды неразделённую и роковую любовь.

О её существовании Куртаков тогда не знал, и, априори, знать не мог, хотя, вполне возможно, и встречался мимолётно где-нибудь на оживлённой улице областного центра.

Дожив до двадцати лет, Анна не успела ещё узнать, что такое настоящая любовь, и не понимала, с какой коварностью такое явление может безжалостно разъедать изнутри весь организм. Ей не довелось испытать даже подростковой влюблённости. Выглядело это довольно странно, ибо к двадцати годам все девчонки уже имели определённый любовный опыт. Вероятно, её случай – исключение, однако это исключение являлось неопровержимым фактом.

Когда влюблённые и обманутые подружки, уткнувшись зарёванным лицом ей в грудь, делились своими горестями, всхлипывая от обид и невыносимых переживаний, она не могла понять их внутреннего состояния. В то время неискушённая в любви Анна была не способна проникнуться чувством сострадания к ним. Ей казалось, что все они преувеличивают драматизм создавшегося положения.

– Перестань переживать по пустякам, – говорила она страдающей от безответной любви подруге. – Любовь – она, как простуда, быстро приходит и быстро излечивается. Мой тебе совет: возьми себя в руки и плюнь обидчику в лицо.

– Как это… плюнь? – в недоумении спрашивала подруга, со страхом заглядывая ей в глаза.

– А вот так: подойди к своему ненаглядному, выскажи всё, что думаешь о нём, а потом плюнь в лицо или врежь ему по физиономии. Сделай это и сразу уходи, не оглядывайся. Поверь, подруга, любовь сразу отступит, тебе тут же станет легче.

– Но я не могу так поступить?

– Не можешь плюнуть или врезать – оставь следы от своих острых коготков на его табло. Пусть все видят, какая он мразь.

– Но он не подонок, он любит меня. Просто так сложились обстоятельства, из-за которых мы не можем быть вместе, – пыталась оправдать своего возлюбленного подружка.

– Тогда прекрати ныть и меняй обстоятельства, – выносила свой вердикт Анна, не предполагая, что в скором будущем сама будет подхвачена вихрем этих самых обстоятельств.

Любовь пришла на двадцать первом году жизни.

Бог, словно смилостивился над ней, с запозданием ниспослав первого мужчину.

Избранником оказался преподаватель медицинского института, в котором она обучалась. Красавец-мужчина был старше по возрасту на целых пятнадцать лет, однако, данное обстоятельство ничуть не смущало Аню Журавлёву. Она влюбилась в кандидата медицинских наук по уши.

Спящие доселе девственные чувства в ней вдруг словно ожили. В голову стали приходить неведомые прежде мысли, от которых на душе делалось стыдливо и тревожно. Она пыталась гнать прочь такие мысли, и вначале у неё это получалось, но затем они стали посещать её всё чаще и назойливее, мучительно атакуя непривычными и сладострастными ощущениями внутри.

Её сердце трепетало всякий раз, когда она видела своего возлюбленного, слышала его голос, заразительный смех. Не было предела умилению смотреть в его искрящиеся карие глаза.

Это был очень мучительный отрезок жизни, который ей пришлось тогда пережить.

Её роман был бурным и скоротечным. Уже через пару месяцев любвеобильный кандидат наук, обещавший ей райскую жизнь, переключил своё внимание на другое наивное создание и перестал замечать влюблённую студентку.

Это стало шоком для Анны. В глубине души она знала, что любимый ею мужчина потерян навсегда и возврата к прежним отношениям быть уже не может, однако принять это за действительность у неё не получалось.

Ни плюнуть обманщику в лицо, ни ударить его по ненавистной уже физиономии, ни расцарапать в кровь лицо, как она ранее советовала подружкам, у неё самой, почему-то, не хватало духу. Более того, она готова была пойти даже на унижение и пожертвовать любыми благами, лишь бы вернуть возлюбленного, лишь бы вновь очутиться в его жарких и страстных объятиях – так сильно прикипела она к нему.

Однако, все концы были обрублены, для возобновления прежних отношений не осталось никакого варианта.

Она окончила мединститут, стала операционным хирургом в областной клинике, а новая яркая и трепетная любовь, которую ей довелось испытать, в последующие годы к ней так больше и не пришла.

И вот совсем неожиданно произошла встреча с гостем телестудии, который оставил в её душе приятное и незабываемое воспоминание. Она встретила этого незнакомого ей человека в таком непредсказуемом месте, о котором два года назад она не могла даже и подумать.

***

Поговорить со строгим операционным хирургом Куртакову удалось лишь через две недели, когда на линии боевого соприкосновения наступило затишье, и поток раненых временно прекратился.

Был вечер, Куртаков выбрался из подвального помещения на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Он категорически отказался ехать в тыловой госпиталь и принял для себя решение долечиться здесь, согласившись на спартанские условия быта.

Стояла удивительная тишина, которая для здешних мест была непривычной. Линия боевого соприкосновения находилась совсем недалеко, и разрывы артиллерийских снарядов на «передке» слышались отчётливо.

В этот день артиллерия не работала и Михаил, глядя по сторонам, подумал: «А ведь настанет день, когда всё это закончится и установится мир. Я вернусь домой и… приглашу друзей в ресторан. Закачу гулянку по полной!»

Потом, подумав немного, изменил решение.

«Нет, лучше приглашу всех в родительский дом, а потом вытащу их на природу. Если это будет летом – смотаемся на рыбалку, а если мир наступит зимой – уедем на снегоходах в тайгу к деду Митрофану, он организует незабываемую охоту на зайца, или даже на волков, если к тому времени не поубавится их численность».

Ему вдруг вспомнились слова, которые он спонтанно произнёс перед операцией этой загадочной женщине-хирургу с приглашением в ресторан после победы. Вспомнил и улыбнулся.

«А что? Вполне реально. Михаил Куртаков никогда не бросает на ветер своих слов. Приглашу обязательно. Прилечу в Москву, куплю огромный букет белых роз и ввалюсь с ним в клинику. Представляю, как округлятся глаза у этой гордыни, как загорятся от зависти глаза её подруг. Будет прикольно».

Он повернул голову и увидел ту, о которой только что подумал.

– Дышите свежим воздухом, Михаил Матвеевич? – спросила Анна дежурным голосом, каким, вероятно, говорила со всеми своими пациентами. – О друзьях-товарищах вспомнили, или о жене с ребятишками?

– Не угадали, Анна Васильевна, – ответил Куртаков с улыбкой. – Я только что подумал о вас.

– О, как! – удивлённо воскликнула Журавлёва. – Если жалобу на меня оттачивали в голове, то для этого нет оснований – я сделала разрез так, чтобы бесценную вашу татуировку не испортить, – сказа Анна. – Хотя это сделать было совсем непросто. Украинская пуля хотя и не задела кость, но хлопот надела немало.

– Благодарствую, доктор, – отозвался Михаил. – Вы даже не представляете, какой шедевр вы сохранили. А думал я о том, где лучше отпраздновать с вами победу: у себя на Урале или же в Москве?

– Думаю, лучше это сделать в Москве, – рассудила Анна с ироничной улыбкой на лице, принимая слова пациента за шутку.

– Почему?

– Потому что тогда ваша жена не сможет выцарапать мне глаза из ревности, а в моей профессии, знаете ли, руки без глаз оперировать не смогут.

– У меня нет жены, – поспешил ответить Куртаков. – И детей, кстати, тоже.

– Зато от любовниц, как мне представляется, нет отбоя, – сделала заключение Журавлёва и победоносно рассмеялась.

– Почему вы так думаете?

– Такие мужчины, как вы, по вечерам не пялятся в телевизор в гордом одиночестве.

– Какие – такие? – полюбопытствовал Михаил.

– Мужчины с завышенной самооценкой, внушившие себе, что они брутальные и неотразимые, – с ноткой вызова проговорила она.

– Ну, если я, по-вашему, мачо, то вы тогда… феминистка, – сделал ответный ход Куртаков. – Сказать почему?

– Почему? – в глазах Анны вспыхнули огоньки неподдельного любопытства. По всей вероятности, ей ещё ни разу не приходилось слышать такой неожиданной характеристики в свой адрес.

– Потому что, хирургия – абсолютно мужская профессия, и вы, уважаемая Анна Васильевна, являетесь исключением, – пристально заглянув в лицо Журавлёвой, проговорил Михаил. – Если женщина идет в хирургию операционным врачом, значит она хочет доказать окружающим и себе, в первую очередь, что она самодостаточная, сильная и независимая женщина. А эти черты характерны лишь для феминисток, которые считают, что могут вполне обойтись без мужчины.

– Хорошо сказано, но я не феминистка.

– И я не мачо, а обыкновенный мужчина, уверенный в себе и в своих силах – сказал Куртаков. – Счёт – один-один?

Они посмотрели друг другу в глаза и оба громко рассмеялись.

В тот вечер им удалось пообщаться недолго – в полевой госпиталь привезли очередного раненого, которому требовалась срочная операция.

Через несколько дней ему выпала возможность пообщаться с Анной ещё раз, и так же, как и в предыдущий раз – совсем недолго. Поток раненых был непрерывным, и даже трём операционным хирургам не оставалось времени на отдых – они спасали жизни бойцам круглосуточно.

И причиной этому стала быстро меняющаяся ситуация на передовой – количество дронов-камикадзе в воздухе росло с каждым днём в геометрической прогрессии. Ещё каких-то пару-тройку месяцев назад этих гнусных убийц было во много раз меньше.

Потом было ещё несколько коротких встреч на неизменной скамейке.

Но за это короткое время, которое выпало им побыть вместе, они успели проговорить обо всём на свете, кроме спыхнувших между ними доверительных чувств.

А потом его выписали из госпиталя, и он вновь вернулся на передовую.

Для штурмовика с позывным Нигилист началась новая работа с новыми выходами к опорным пунктам украинских националистов.

Когда выпадали дни отдыха, и он лежал в блиндаже в преддверии очередного задания, к нему всякий раз приходили мысли об Анне Журавлёвой. Мысли светлые и приятные. Он радовался им и удивлялся тому, что вспоминал эту женщину чаще, чем кого бы то ни было из своего ближнего окружения.

У них произошло всего-то несколько коротких встреч, а ему здесь, на передовой, казалось, что он знаком с этой удивительной и волевой женщиной уже много лет.

Они даже не смогли попрощаться, внимательно заглянув друг другу в глаза. В тот момент, когда он покидал госпиталь, Анна готовилась к очередной операции.

Михаил набрался смелости, заглянул в операционную и, поймав взгляд Журавлёвой, сказал всего два слова:

– Счастливо оставаться!

– А вам, Михаил Матвеевич, желаю сюда больше не попадать, – получил он ответ.

Анна отвернулась, ей было уже не до него – обычного пациента, которых она оперировала в большом количестве. Её внимание уже целиком было сконцентрировано на предстоящей операции, которую ей предстояло провести.

***

И он не попадал в госпиталь до тех времён, пока там пребывала хирург Журавлёва. А когда словил вражеские осколки в очередной раз – Анны уже не было. У неё закончилась командировка и она вернулась в Москву. Вместо неё в операционной хозяйничал уже пятидесятилетний мужчина с чапаевскими усами. И две медсестры, которые были в команде Анны Журавлёвой, тоже были другими.

Не увидев прежнего состава медиков, Куртаков чуть было не спросил: «А где же хирург Журавлёва?» Но быстро сообразил, что его вопрос будет неуместным.

Ответ, однако, он всё же получил.

Чапаевский двойник, увидев на теле Куртакова свежие рубцы от предыдущего ранения, спросил:

– Как я полагаю, вы не в первый раз на операционном столе?

– Да, однажды уже был здесь, Журавлёва меня штопала, – ответил Михаил.

– О-о, Анна Васильевна просто кудесник, – отозвался хирург. – Хирург от Бога, я бы сказал. Но её командировка, увы, закончилась. У неё это была вторая поездка на передовую. Дней десять прошло уже, как ваша спасительница прогуливается по столичным улочкам.

Странное чувство испытал в тот момент Михаил, когда узнал об отъезде Журавлёвой. В нём как будто что-то оборвалось внутри.

У него было немало женщин, с которыми он имел близкие отношения, но ни разу ему не приходилось расставаться с ними с подобным чувством, которое возникло в тот момент. А тут – ни объятий со страстными поцелуями, ни прогулок под луной. Ничего подобного не было, всего-то несколько раз совместного времяпровождения на придомовой лавочке с разговорами на отвлечённые темы.

«Что за напасть?» – задавался он вопросом, не в состоянии толком объяснить себе, что с ним происходит.

Впервые в жизни Михаил испытывал сожаление и какую-то необъяснимую грусть от расставания с этой женщиной. Будто какой-то невидимый червь завёлся в нём и принялся глодать изнутри с неукротимой жадностью.

Все дни, находясь на излечении в госпитале, он размышлял, возвращаясь мысленно к встречам с Анной Журавлёвой. Воспроизводил в памяти каждую произнесённую ею фразу, каждое слово, которое могло бы вызвать в нём хоть капельку отторжения. Но – тщетно, изъянов в личности операционного хирурга Анны Журавлёвой Куртаков не находил.

И лишь когда перед глазами в очередной раз всплыло её улыбчивое лицо, он вдруг отчётливо понял, отчего у него такое скверное состояние.

«Она уехала отсюда навсегда, и мы никогда уже больше не встретимся», – пришла к нему безрадостная мысль.

Получив лёгкое ранение и отправляясь в госпиталь, он, как это не парадоксально, даже обрадовался произошедшему, ожидая в душе встречу с Анной.

Для него, успешного бизнесмена, не знающего поражений на любовном фронте, неожиданно появилось ощущение некой невосполнимой утраты. Это было несвойственно для человека с его крутым характером. Он не мог понять, почему расставание с Журавлёвой после пяти мимолётных встреч оказалось для него более чувствительным, чем все прежние разлуки, которые он прошёл.

Куртаков лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и никак не мог найти ответа.

«Что за чертовщина! – думалось ему. – Откуда во мне появилась такая сентиментальность? Никогда ранее не испытывал подобного щемящего чувства. Может быть, это война сыграла со мной такую шутку? Начали сдавать нервы от постоянных стрессов и захотелось чьей-то ласки?

И вдруг к нему пришла неожиданная мысль: что если узнать номер её телефона и позвонить? Мысль показалась спасительной, и она вначале даже обрадовала Куртакова. Он представил на миг, как наберёт её номер и услышит неповторимый грудной голос, который сохранился в его памяти.

«Услышу голос, и что? – мелькнуло в голове. – Что я ей скажу, о чём спрошу? Таких пациентов, как я, у неё сотни, и если каждый будет ей звонить, то…»

Что произойдёт, если каждый пациент будет ей звонить, он так и не смог закончить возникшую мысль.

«Зачем? Для чего? Ты что, Нигилист, юнец, чтобы так поступать? Выбрось эту Анну из головы! Ещё не одна подобная «Анна» встретится на твоём пути. Забудь, как ненужный сон, и всё».

Сразу вспомнились слова инструктора в учебном отряде.

– Если хотите выжить за «ленточкой» – соблюдайте правила войны, – сказал тот на одном из занятий и перечислил их. Правила оказались простыми, и они навсегда врезались в память.

Одно из них – выбросить из головы мысли о доме и близких тебе людях, когда находишься на боевом задании – стало для него основным. И у Куртакова это получалось. Он при любых обстоятельствах оставался адекватным, и не вёл безмолвных диалогов с самим собой. Даже когда над ним появлялись «птицы», он поступал разумно, думая прежде всего о собственной безопасности и безопасности каждого бойца своей группы.

«Ничего особенного между нами не произошло, – продолжил рассуждать Михаил в оправдание принятого решения, – просто несколько раз посидели вместе на скамейке перед входом в подвал, поговорили на отвлечённые темы и разошлись. Всё было, как в поезде: пообщались и сошли каждый на своей станции. Сошли без грусти и сожаления, без надежды на встречу. А через какое-то время и вовсе забыли друг о друге. Всё, Нигилист, ставь в этом вопросе жирную точку и перелистывай эту прочитанную страницу».

Решение было принято, а пустота и незнакомое доселе щемящее чувство в душе у него остались…