Прошло уже больше года пребывания Михаила Куртакова на СВО.

Зимой он месил сапогами раскисший чернозём и мёрз в окопах, а летним зноем обливался потом под бронежилетом, отдавая свой воинский долг Родине. Истекший контракт он, не задумываясь, пролонгировал ещё на год.

На вопрос командира, почему он не воспользовался правом на отпуск, Михаил ответил просто:

– Я использовал его, трижды побывав в госпитале. Отдохнул на полную катушку. Мои погибшие боевые друзья не имели даже такой возможности.

Российские войска медленно, но уверенно двигались вперед, освобождая населённые пункты Донецкой Народной Республики. Штурмовые подразделения являлись основной движущей силой, которая пробивала брешь в оборонительных укреплениях ВСУ. Они занимали опорные пункты, удерживали их до прихода пехоты и двигались дальше.

Боевые задания ставились перед штурмовиками одно за другим, счёт которым они потеряли. Штурмы были разными – стремительными и скоротечными, тяжёлыми и затяжными, однако, ещё не было ни одной задачи, которая осталась бы не выполненной.

Передышки были редкими, но, когда таковые появлялись, Михаил в обязательном порядке звонил деду Митрофану, делился новостями.

Для матери он по-прежнему был в зарубежной командировке на строительстве АЭС в Индии, а отцу сообщил о своём пребывании на СВО через деда Митрофана.

Для крупного разговора с отцом у него не было возможности, да и, откровенно говоря, Михаил ещё не созрел для него, хотя обида, сидевшая в нём долгое время после памятной перепалки, давно уже выветрилась из головы.

Насмотревшись на деяния украинских националистов, он окончательно понял, как был прав дед, называя СВО хирургическим вмешательством по удалению раковой опухоли на Украине.

«Штурмовик остаётся невредимым в течение четырёх-пяти боевых заданий» – гласит выработанное на «передке» изречение. Это высказывание было правдивым, и Нигилист не стал исключением из него.

Первое ранение он получил на первом задании, второе – на седьмом, третье – через полгода. Оно было средней тяжести, осколки от разорвавшегося снаряда, сброшенного с дрона, серьёзно посекли ему руку и ногу. Основной удар пришёлся на его боевого товарища, который скончался в эвакуационном пункте.

Населённый пункт Ново-Орловка находился на расстоянии пяти километров от позиций штурмового подразделения, в котором служил Михаил Куртаков. Это была важная узловая точка в логистике ВСУ.

Подступы к жилому массиву были укреплены основательно. Линия обороны была мощной и насыщенной. По сведениям разведки, здесь имелись даже подземные бетонные сооружения, между которыми была проложена разветвлённая сеть подземных ходов сообщений и множество траншей выше человеческого роста. Над некоторыми из них были даже натянуты антидроновые сетки.

С северной стороны перед въездом в населённый пункт ВСУ успели подтащить миномёты калибром 82мм, которые держали на прицеле всё пустое пространство между высотой и кромкой лесополосы на северо-востоке. Миномёты были грамотно расставлены, хорошо замаскированы и надёжно защищены. Быстро отстрелявшись и спрятавшись в укрытиях, украинские боевики были практически недосягаемы для уничтожения.

Российским операторам дронов удалось подавить несколько установок, но это была лишь небольшая часть от общего количества. Украинские миномётчики сыпали на российских бойцов несметное количество мин, не давая им возможности высовываться из укрытий. Мин, поставляемых Западом было предостаточно.

Когда российские войска приблизились к Ново-Орловке, прилегающая к ней местность была ровной и покрыта пышной растительностью. После нескольких дней ожесточённых боёв всё поле было изрыто воронками от разрывов снарядов.

Вечером прошёл небольшой снег, который припорошил следы ушедшего боя, словно в срочном порядке позаботился спрятать от сторонних глаз ужасающую картину кровавой бойни. Через час эта страшная картина с многочисленными телами погибших была накрыта скорбным снежным саваном.

Штурмовики занимали передовые позиции ВСУ, которые удалось отбить несколько суток назад.

Выдворив нацистов из опорного пункта, они без промедления прогулялись по ходам сообщений и заглянули в блиндажи, которые вэсэушники покинули в спешном порядке.

Внутри одного из них имелись настоящие кровати и мебель, на столах оставалась награбленная у местных жителей посуда из фарфора. Потолок был сооружён из толстых брёвен в три наката и обшит изнутри досками. Посредине помещения была установлена новенькая печь-буржуйка, которая, по её виду, уже успела поработать на украинских обитателей.

Боевики обосновались в Ново-Орловке основательно. Они, по всей вероятности, не допускали мысли, что российские войска смогут так быстро продвинуться к этому населённому пункту.

Командование ВСУ не могло и предположить, что русские окажутся способными совершить столь стремительный прорыв вглубь их мощнейшей обороны.

Основное наступление российской группировки на этом участке фронта намечалось через пару дней, когда подойдёт дополнительная группировка мотострелков.

К этому времени штурмовикам предстояло пробить брешь в обороне населённого пункта и удерживать его до подхода основных сил.

Накануне его вызвал к себе командир взвода.

– Не надоело бездельничать, Нигилист? – спросил он, едва Куртаков переступил порог его блиндажа.

– Три дня всего-то прошло после возвращения группы с последнего задания, товарищ старший лейтенант, – недовольно проговорил Куртаков, не ожидая от командира услышать какую-нибудь хорошую новость. – Группа ещё не успела толком отдохнуть.

Командир взвода, сорокатрёхлетний мужчина крепкого телосложения был тоже из числа добровольцев, получивший офицерское звание на военной кафедре института. Однако, у него был боевой опыт десантника срочной службы во второй Чеченской войне.

На СВО он начал свой боевой путь в качестве рядового бойца на Сватовском направлении, взяв позывной Имярек. На этом участке фронта положение было сверхтяжёлым, потери личного состава были очень высокими. Имярек получил тяжёлое ранение, но, излечившись в госпитале, вновь вернулся на передовую, а уже через месяц был переведён на должность командира взвода одного из штурмовых отрядов.

На тот момент в подразделениях добровольцев был большой дефицит офицерского состава.

– После войны отдохнём, Нигилист, – сказал командир взвода. – А завтра для вас будет работа.

И он изложил перед Куртаковым суть очередного задания.

Вернувшись в свой блиндаж, Михаил, оглядев внимательно свою группу, громко заявил:

– Покой нам только снится, господа.

– Опять на «передок»? – спросил Николай Шмелёв с позывным «Шмель».

– Да, мужики, завтра у нас выход на работу, – проговорил Куртаков так, словно речь шла о какой-то работе мирного характера. – Предстоит большой штурм. Выдвигаемся на подступы к Ново-Орловке.

– Только отмылись и пригрелись, мать его за ногу, как снова окажемся по уши в грязи, – недовольно пробурчал «Танцор».

– И с харчами у нас дела неважные, – добавил «Тихий».

– Старшине уже дано распоряжение – можно затариваться, – успокоил Куртаков. – Ты и «Танцор» займётесь этим вопросом, «Шмель» и «Егерь» со мной комплектуют БК. Набьём патронами по десять магазинов, а гранатами загружаемся под завязку – неизвестно на какое время уходим.

Остаток дня ушёл на сборы – нужно было всё предусмотреть, не упустив ни одной мелочи.

Сборы для бывалых штурмовиков были привычным делом, однако Куртаков периодически задавал парням вопросы, уточняя количество набираемого груза.

– Содержимое аптечки проверили? – спросил он в самом начале.

– Обижаешь, старшой, – пробасил Шмель. – Мы проверили их в первую очередь.

– Каждому хочется дожить до победы, – подал голос Тихий. – Бинты, жгут, обезбол – всё на месте.

– Не забудьте про гуманитарку, напомнил Куртаков. – Сменное бельё и дополнительные тёплые вещи: носки, перчатки, безрукавки.

Когда сборы закончились, Куртаков проверил рюкзаки лично и, убедившись в полной готовности, скомандовал:

– А теперь всем отдыхать, утром в 5-00 выдвигаемся на точку, – приказал он.

– Опять не успел связаться с родственниками, – недовольно пробубнил Тихий.

В блиндаже, где квартировали штурмовики не было ни интернета, ни телефонной связи. Переговорить с родственниками можно было лишь у ротного в блиндаже, где периодически включали интернет. Однако, в течение трёх дней, которыми располагала на отдыхе группа Куртакова, сходить в ротный блиндаж было рискованно – путь к блиндажу ротного контролировался дронами с тепловизорами. Сегодня небо было чистым, но поступила команда готовиться к выходу на задание.

«И я не успел переговорить с дедом», – отметил про себя Михаил, отправляясь в спальный отсек.

Через какое-то время в блиндаже наступила тишина. Она продолжалась недолго – боец из Оренбурга с позывным Тихий во сне не соответствовал своему позывному. Этот угрюмый и немногословный тридцатилетний штурмовик всегда храпел. А вот Танцор спал без храпа, но иногда вскрикивал. Сейчас он спал с чуть слышным отпыхиванием, выдыхая воздух через рот, как через предохранительный клапан.

Михаил лежал на топчане в углу блиндажа и не мог уснуть. Впервые за всё время пребывания за ленточкой у него появилось какое-то незнакомое тревожное чувство. Он перебирал в памяти все последние события и не мог понять, отчего вдруг в груди образовалось это странное волнение. Ему давно казалось, что он уже перестал бояться смерти, а ежедневные атаки воспринимал, как обычную работу, которую научился делать хорошо. Его теперь трудно было чем-либо испугать, тем более – удивить.

За пятнадцать месяцев боёв перед глазами прошло столько ужасающих картин смерти, что, казалось, более страшных событий уже не будет никогда, потому что страшнее того, что ему пришлось испытать просто не может быть.

Завтра его подразделению предстоит выполнение знакомой до мелочей работы – они пойдут брать очередной опорный пункт.

«Мне опять повезло, – мелькнула неожиданная мысль. – Уже больше года удача сопутствует. Сколько времени она может ещё продлиться?»

То, что это было везение – сомневаться не приходилось.

За время пребывания на СВО погибли или выбыли по тяжёлому ранению все его сослуживцы, с которыми он начал свою службу на Донбассе. На смену выбывших приходило пополнение, но и оно, это пополнение, успело обновиться уже несколько раз.

Из последнего пекла Михаил выбрался, казалось, совсем случайно. Боевых товарищей, которые для него были больше, чем друзья, уже нет рядом с ним. Кто-то погиб, кто-то, получив тяжёлое ранение был комиссован из вооружённых сил. Вместо них пришли новобранцы, но они были для него пока что просто боевыми товарищами.

После гибели Пилигрима, Куртаков дал себе клятву: он будет теперь не просто воевать, выполняя поставленную задачу, а убивать этих неонацистов при любой возможности, с упоением забрасывая в их крысиные норы гранаты или противотанковые мины.

С потерей близкого друга в нём появилось беспощадное ожесточение против боевиков всех мастей с их хвалёными танками, пушками, бронемашинами, беспилотниками.

– Что, Нигилист, не спится? – спросил боец его группы с позывным «Егерь». – В башке дурные мысли вертятся?

– Вертятся, – ответил Михаил. – О жизни размышляю.

– А чего о ней размышлять? Сегодня жив остался – и слава богу. На войне глупо заглядывать далеко вперёд. Нужно радоваться тому, что подфартило сегодня. А завтра – это будет завтра. Так легче жить, Нигилист.

– Совсем не думаешь о будущем? – удивился Куртаков.

– Совсем.

– Как тебе это удаётся?

– Каком кверху, – усмехнулся в полутьме «Егерь». – Приказ такой себе объявил. Не выворачивать раньше времени душу наизнанку и точка. Думать начну в первый день после победы. Если, конечно, доживу. В чём я глубоко сомневаюсь.

– Почему? – спросил Куртаков, ловя себя на мысли, что и сам с некоторых пор стал сомневаться в бесконечном везении. Он видел, как быстро сменяются вокруг него люди и не верил в собственную исключительность. К смерти он был готов, и, как ни странно, ему было жаль почему-то не себя, а мать, отца, деда и близких ему людей. И… останется невыполненным обещание, данное им Анне Васильевне Журавлёвой отметить победу в одном из шикарных столичных ресторанов. А все свои обещания Михаил Куртаков привык выполнять.

– Потому что статистика – вещь неоспоримая. На войне бессмертных и неуязвимых не бывает. Заговорённые воины бывают только в сказках. Я на СВО с первых дней, и на сегодня таких как я – уже единицы. А война с НАТО в лице Украины ещё не скоро закончится. Наступит и мой черёд, – обречённым голосом закончил «Егерь». Кстати, которое число сегодня?

– Уже, наверное, пошло 10-е декабря, – ответил Куртаков.

– Значит, пошел 1024-й день с начала СВО и моего пребывания на «передке», – каким-то невзрачным голосом произнёс «Егерь».

Потом, поразмышляв, поправился с усмешкой:

– На передке, пожалуй, я нахожусь намного меньше – нужно вычесть три госпиталя, в которых я провалялся в общей сложности где-то около семи месяцев.

– Настроение у тебя, Паша, совсем не боевое, – сказал Куртаков. – С таким настроением воевать нельзя, нужно проситься в хозроту.

– Э-э, нет, Нигилист, – встрепенулся «Егерь». – Стоит мне увидеть цель, а затем хлопнуть по ней из гранатомёта – моё настроение враз подскакивает до максимума. Я ещё не сполна отомстил за моих погибших сыновей.

В словах старого штурмовика была правда. Он действительно преображался в бою, бурно радуясь каждому удачному выстрелу. «Егерь» громко восклицал, когда на его глазах наша артиллерия разносила вдребезги огневую точку ВСУ, и ругался матом, когда в небе появлялся вражеский дрон.

«Егерь» умолк, пытаясь, вероятно, уснуть.

Куртакову была доподлинно известна трагическая история в семье «Егеря», которую совсем недавно ему рассказал он сам – Павел Григорьевич Зверев.

Пожилой штурмовик, вернувшийся на передовую из госпиталя после очередного ранения, вызвал у Куртакова неподдельный интерес.

«Егерь» слегка прихрамывал на одну ногу, но держался бодрячком, шутил, травил анекдоты, когда появлялась такая возможность, и ни в чём не уступал остальным сослуживцам, которые были значительно младше его по возрасту. Да и на вид он выглядел гораздо моложе своих лет.

Однажды, во время короткой передышки после возвращения с передовой, они вдвоём отравились в посёлок за гуманитарной помощью, которую доставили волонтёры. Командир роты вызвал к себе Куртакова и приказал:

– Возьми «буханку» и смотайся в посёлок за гуманитаркой. Там волонтёры привезли для нас кое-что. Одна нога здесь, другая там.

– Понял, командир, – ответил Михаил и поспешил исполнять приказ.

Сесть за руль напросился «Егерь».

До посёлка было десять километров, они разговорились.

– Могу я тебя спросить, командир? – обратился Зверев, когда они отъехали от расположения роты.

– Спрашивай.

– У тебя есть дети?

– Пока не обзавёлся, – ответил Михаил.

– А жена есть?

– И жены у меня нет.

– Это плохо, – с каким-то непонятным сожалением проговорил Павел Григорьевич Зверев.

«И ты туда же, – пронеслось в голове Куртакова. – Прямо, как мои сердобольные мать с отцом».

– Это отчего же? – спросил он.

– Потому что тебя могут убить в любой момент, и ты уже ничего не оставишь после себя.

– А ты, судя по всему, счастливый семьянин с кучей наследников? – съязвил в ответ Михаил.

– Был, – сухо ответил Зверев.

– Развёлся что ли? – полюбопытствовал Куртаков, не предполагая, что своим нелепым вопросом затронет больную тему немолодого мужчины.

– Нет у меня семьи больше, Нигилист. Бандеровская сволочь изничтожила её под корень, – хриплым голосом проговорил «Егерь».

– Прости, не знал. Как это произошло?

– Мой старший сын женился на украинке и переехал к ней в Луганскую область, – начал рассказывать Павел Григорьевич. – Мы с женой его отговаривали, у нас квартира трёхкомнатная, могли бы пожить у нас первое время. А он – ни в какую. У невестки там дом был добротный, бросать его она не захотела и уехал мой Костя с ней на Луганщину. Его Олеся вскоре забеременела, моя жена отправилась к молодым помогать по хозяйству. Не помогла – не успела. Укры, твари, разбомбили дом через несколько дней после её приезда. Подло, под утро, когда все они ещё спали. Никто из них не выжил.

Куртаков увидел, как на глазах штурмовика выступила непрошенная слеза.

– Младший сын отправился на Донбасс, чтобы отомстить за мать и своего брата, – продолжил «Егерь», смахнув слезу. – Записался в ополчение. Я не смог его остановить. И он погиб. Так я оказался на СВО. Я просто не мог поступить иначе.

– А ты, Нигилист, давай женись, – сказал Павел Григорьевич, после небольшой паузы. – Не тяни. У мужика обязательно должен быть наследник.

– Женюсь, Павел Григорьевич, обязательно женюсь, – заверил Михаил своего боевого товарища. – Как только свернём шею укропам, так сразу и женюсь.

– Обещаешь? – спросил «Егерь» и протянул руку.

– Обещаю, – ответил Куртаков, пожимая сильную мозолистую руку Павла Зверева.

Тот разговор с «Егерем» о женитьбе не был принят Куртаковым на полном серьёзе и вскоре выветрился из головы. Однако, сейчас, когда Павел Зверев проговорил, что на войне бессмертных и неуязвимых не бывает, он вдруг задумался о данном обещании.

В блиндаже стояла тишина, не нарушаемая отдалёнными взрывами снарядов.

«Пообещал жениться, а на ком, спрашивается? – подумалось ему. – Где взять невесту, чтобы она соответствовала всем моим критериям? И, главное, чтобы я был влюблён в неё по уши?»

Мысли Куртакова унеслись в родной город. Вспомнилась последняя любовница – знойная цыганка по имени Богдана Ланчай, с которой он расстался за пару месяцев до отправки на СВО. Расстался, а Богом Данная женщина каким-то образом узнала о его отправке и пришла на вокзал, чтобы проводить.

– Уезжаешь? – спросила Богдана будничным голосом.

– Да, подписал контракт на год, – также буднично ответил Куртаков. – Ты-то как?

– Нормально, – ответила цыганка.

Они помолчали, не отводя глаз друг от друга.

– Ответь мне на один вопрос, Куртаков, – проговорила цыганка, продолжая сверлить бывшего возлюбленного острым взглядом чёрных бусинок цыганских глаз.

– Спрашивай, – ответил тогда Михаил.

– Ты отправляешься на Донбасс из-за нашей размолвки?

– Почему ты так решила?

– Потому что я не вижу другой причины, – сказала Богдана. – Ты не подпадаешь под мобилизацию, с финансами у тебя всё в порядке, для чего тебе эта война?

– Я не хочу, чтобы эта война перекинулась на суверенную территорию моей страны, – ответил тогда Михаил.

– Из патриотических соображений, значит? – печальным голосом произнесла бывшая возлюбленная.

– Выходит, так.

И опять наступила пауза.

– Ладно, мне пора идти, я заскочила сюда буквально на десять минут, – сказала Богдана, спохватившись. – Удачи тебе, Мишаня. Береги себя.

Женщина хотела повернуться и уйти, однако, не выдержала, рванулась к Михаилу и поцеловала в губы.

– Я буду помнить о тебе всегда, мой рыцарь, – чуть слышно проговорила она, в её глазах появились слёзы.

– Спасибо, что пришла, – ответил Михаил. – Я тоже буду тебя вспоминать, Чёрная Богиня.

На этом они и расстались.

В памяти всплыл курьёзный случай, происшедший с ними в одно из первых любовных свиданий, заставив Куртакова улыбнуться в темноте. Картина того приключения предстала перед ним, как наяву…