Нина

Дальше всё происходило как в тумане. Густом, непроглядном, непроницаемом. Казалось, я действовала по инерции, словно заведённая кукла. Больница с её стерильными коридорами и запахом хлорки. Бесконечное оформление документов, бумаги, подписи, печати.

Потом похороны мамы. Я не жила, я существовала. Механически делала то, что нужно, полностью отключив эмоции. Будто нажала какую-то внутреннюю кнопку, и всё погасло. Так было проще! Так было не так больно! Так я могла дышать и двигаться дальше, не разваливаясь на части.

Но когда люди после похорон стали расходиться, один за другим подходя ко мне и выражая искренние соболезнования по поводу смерти мамы и недавнего ухода из жизни папы, я расклеилась. Та самая защитная стена, которую я так старательно возводила эти дни, рухнула в одно мгновение.

Ноги мои подкосились. Я опустилась на сырую землю рядом с могилой родителей, прямо в своём чёрном платье, не чувствуя холода и влаги. Слёзы хлынули потоком, которые невозможно было остановить.

– Почему? – обратилась я к ним, глядя сквозь пелену слёз на их лица на фотографиях. Такие родные, любимые, навсегда застывшие. – Почему вы оставили меня? Почему вы ушли?! Как я теперь без вас?!

Боль разрывала сердце и душу на части. Больше у меня не был сил держать это горе в себе! И я закричала!

Закричала так, что горло заболело, что в ушах зазвенело, что голос сорвался. Я кричала от боли, от отчаяния, от безысходности. Кричала, потому что больше не осталось никаких сил молчать и притворяться сильной.

Я осталась совсем одна, больше у меня никого не было!

– Пойдём, Ниночка, пойдём! – подхватив меня под руки, заговорила Алевтина Петровна, её голос звучал настойчиво, но мягко. – Дождь всё сильнее расходится! Нам на поминки нужно.

Холодные капли били по лицу, смешиваясь со слезами, словно вместе со мной оплакивая утрату.

Понимая, что Алевтина Петровна права, я с трудом поднялась на ноги. Ноги подкашивались, словно чужие, не слушались. Нужно было довести всё до конца, проводить маму в последний путь, как положено. Устроить поминки, выслушать соболезнования, сделать всё правильно. А потом… а потом я не знаю, что будет. Пустота, ничего, кроме пугающей, всепоглощающей пустоты…

– Держись, Нина! – обратилась ко мне бывшая мамина коллега, после того, как все стали расходиться с поминок. – Если что-то нужно будет, обращайся. Ты только скажи, мы поможем.

В ответ я, молча, кивнула, механически, как делала это уже десятки раз за сегодняшний день. Так же, молча, кивала всем тем, кто говорил эти дежурные слова утешения. Они все и всегда так говорили, а когда в первый раз маме понадобилась помощь, настоящая помощь, а не слова, откликнулись лишь единицы. Остальные растворились, будто их и не было. Хотя, наверное, так всегда бывает. Легко поддерживать человека, когда у него всё хорошо, когда не нужно жертвовать своим временем, своими планами, своим спокойствием. А вот когда ему действительно нужна помощь, приходится делать выбор. И большинство выбирают себя.

Чувствуя, как эти горькие мысли причиняют мне боль, добавляясь к той, что уже разрывает грудь, я быстро прогнала их от себя. Не сейчас. Сейчас не время для обид и разочарований.

– Что дальше думаешь делать? – спросила Алевтина Петровна, когда мы остались с ней вдвоём.

– Не знаю, – честно призналась я.

Я действительно не знала. Впервые в жизни передо мной не было плана, цели, направления. Раньше всё крутилось вокруг мамы, её лечение, её потребности, её последние дни. А теперь это ужасающее «теперь», когда её нет, и я совершенно не понимала что мне делать дальше.

– Тебе нужно дальше жить, – женщина взяла меня за руку, заботливо, почти по-матерински сжав её.

Её ладонь была тёплой, и это тепло показалось мне таким необходимым в этом холодном, промокшем насквозь мире.

– Поверь мне, милая, твои родители хотели бы видеть тебя счастливой. Они бы не хотели, чтобы ты так страдала.

– Я знаю, но это так трудно, – голос предательски дрогнул, и я закусила губу, пытаясь сдержать новую волну слёз. – Иногда мне кажется, что это просто невозможно. Как жить дальше, когда их больше нет?

– Ты, Ниночка, сильная, – Алевтина Петровна внимательно посмотрела мне в глаза, и в её взгляде читалась искренняя вера в меня. – Ты всегда такой была. А ещё ты привыкла заботиться о ком-то, это у тебя в крови. Ты и профессию такую выбрала, людям помогать. – Она помолчала, будто обдумывая что-то. – Может, тебе в нашу детскую поликлинику устроиться? У нас всегда с кадрами трудно было, а такой специалист, как ты, нам очень нужен.

– Я не смогу здесь, – честно призналась я, и эти слова дались мне с трудом. – Здесь всё о них напоминает. Каждая улица, каждый дом, каждый угол. Я не смогу здесь дышать.

– Тогда, может, тебе уехать в другой город, начать всё с чистого листа, – предложила она другой вариант, и в её словах прозвучало понимание. – Иногда это единственный способ сменить обстановку, окружение. Дать себе шанс начать заново.

Мысль об отъезде показалась мне одновременно пугающей и притягательной. Уехать туда, где никто не будет смотреть на меня с жалостью. Где не будут знать, что я осталась совсем одна.

Уехать, чтобы дать себе время привыкнуть ко всему, что произошло.

– Наверное, вы правы, – медленно произнесла я, и вдруг вспомнила. – Только мне сначала подругу навестить нужно. Она в больнице сейчас лежит. Я завтра к ней поеду, – решение пришло внезапно, но твёрдо, хоть что-то определённое в этом хаосе.

– Ну, вот и молодец! – женщина крепко обняла меня, прижав к себе, и я почувствовала, как её плечи вздрагивают, она тоже плакала. – Поезжай к подруге, поддержи её. А я тут присмотрю за всем, не волнуйся.

***