Нина

Я вышла из дома, с силой захлопнув за собой дверь, чтобы у меня больше не было возможности туда вернуться и передумать. Звук удара эхом отдался в ночной тишине. Потом так же резко захлопнула калитку, окончательно отделившую меня от Максима и того ужасного поступка, который я чуть не совершила. Металл холодно звякнул, словно подводя черту под всем произошедшим.

Ну, вот и всё, пути назад нет!

Ещё раз, окинув прощальным взглядом дом, утопающий в предрассветной темноте, я поплелась прочь, обхватив себя руками. Была глубокая ночь, небо затянули тяжёлые свинцовые тучи, готовые вот-вот пролиться дождём. А где-то вдали, над горизонтом, слышались глухие раскаты грома и сверкали яркие молнии, разрезая тьму.

Погода была в точности подстать тому, что у меня сейчас творилось в душе, такая же мрачная, тревожная, предвещающая бурю.

Чтобы не попасть под надвигающийся дождь, я решила вызвать такси, но едва достала из сумочки телефон, как на него поступил звонок из… больницы.

Сердце сначала пропустило удар, а потом казалось и вовсе перестало биться. Звонок в ночное время не предвещал ничего хорошего, я это чувствовала каждой клеткой своего существа. И от этого осознания всё моё тело сковал дикий, первобытный страх.

– Алло, – ответила я, чувствуя, как в лёгких предательски заканчивается воздух, а голос звучит чужим, хриплым.

– Нина Александровна, – услышала я голос Олега Владленовича, в котором сквозила необычная для него мягкость и сочувствие, – простите, что я вас беспокою в столь позднее время.

Он говорил, а я по его интонации, по этим паузам между словами уже понимала, что произошло что-то страшное. Что-то непоправимое. И поэтому мысленно молилась всем святым, умоляла высшие силы, чтобы мои предположения оказались ошибочными.

– Что-то с мамой? – поторопила его я, не в силах больше находиться в этой мучительной неизвестности.

Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

– Нина Александровна, примите мои искренние соболезнования, – произнёс он тихо, бережно, и моё сердце оборвалось, камнем рухнув в бездонную пустоту. Весь мир вокруг словно накренился, потерял краски. – Ваша мама… – он запнулся, и в трубке повисла тяжёлая пауза.

Видимо, даже ему, повидавшему не одну трагедию за свою врачебную практику, было тяжело произносить эти слова.

– Её больше нет. Простите, мы сделали всё, что могли, всё, что было в наших силах, но болезнь оказалась сильнее.

– Я не успела, – только и смогла произнести я сквозь подступивший к горлу спазм. Слова прозвучали глухо, обречённо.

– Нет, вашей вины в этом нет! – тут же ответил доктор, в его голосе звучала непоколебимая уверенность, только она была для меня сейчас слабым утешением. – Слышите меня? Никакой вашей вины! У нас ещё было время, достаточно времени. Просто болезнь развивалась слишком стремительно, агрессивно, быстро. Мы не могли этого предвидеть.

Но я уже не слушала. Не дослушав его объяснений и заверений, я сбросила разговор дрожащими пальцами. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и с глухим стуком упал на асфальт.

Мама умерла! Мамы больше нет! Этих слов было достаточно, чтобы весь мой мир рухнул, рассыпался в прах. И я осталась совсем одна…

Гроза приближалась стремительно, словно сама природа решила разделить моё отчаяние, мой внутренний ураган. Небо затягивалось всё плотнее свинцовыми тучами, воздух становился плотным, вязким, наполненным предчувствием бури. Ещё каких-то пару минут, и молнии уже сверкали прямо над моей головой, разрывая небо на куски, превращая ночь в день на мгновения, а затем снова погружая всё в беспросветную тьму.

Обрушился ливень, такой сильный, такой беспощадный, что я за секунды промокла до нитки. Крупные, тяжёлые капли хлестали по лицу, по плечам, проникали под одежду ледяными ручейками. Но я этого почти не чувствовала.

Я бежала, сама не зная куда, не чувствуя ни пронизывающего холода, ни потоков воды, стекающих по лицу и смешивающихся со слезами. Мои ноги сами выбирали дорогу, уносили меня всё дальше от дома Максима.

Мне было так больно, что хотелось кричать, выть, да что угодно, лишь бы эта нестерпимая боль хоть немного отпустила. Она разрывала грудь изнутри острыми когтями, не давала дышать, перекрывала горло железной хваткой, пульсировала в висках мучительной дробью. Казалось, что моё сердце сейчас разорвётся на куски от этой невыносимой тяжести, от этого горя, которое невозможно было вынести.

Я бежала под проливным дождём, спотыкаясь о неровности асфальта, задыхаясь, хватая ртом воздух, но не останавливаясь ни на секунду. Бежала, пока в боку не закололо острой иглой, пока лёгкие не начали гореть огнём, пока ноги не перестали меня слушаться. Но я продолжала бежать, потому что остановиться означало осознать, прочувствовать всю глубину случившегося. А я не была к этому готова. Не сейчас…

Потом я выбежала на мост, через который мы вчера с Максимом ехали в его дом. Ноги подкосились, не выдержали, и я рухнула прямо на мокрый асфальт, не обращая внимания на холод, на грязь, на воду, моментально пропитавшую одежду. Острая боль в коленях показалась мне отдалённой, нереальной, словно происходила не со мной, а с кем-то другим.

Из моей груди вырвался крик, дикий, отчаянный, полный такой невыносимой боли, что мне самой стало страшно от его звука. Я кричала в ночь, в дождь, в пустоту, пытаясь выпустить из себя всю эту разъедающую душу муку, весь этот ужас, который заполнил меня до краёв. Кричала, пока голос не охрип, пока горло не начало саднить, пока не осталось сил даже на всхлип.

«Мама! Мамочка!!!» – рвалось из груди, но слова растворялись в шуме дождя, в раскатах грома, в воющем ветре.

Но меня никто не слышал. Никому не было дела до моего горя, до моей боли, до того, что у меня больше нет никого на этом свете.

Сколько я так просидела, я не знала. Может, минуты, может, часы. Время потеряло всякий смысл, растворилось в этой бесконечной муке. Дождь постепенно утихал, превращаясь в мелкую морось, гроза уходила дальше, но буря внутри меня бушевала с прежней силой.

Как я поймала машину, как добралась домой, как поднялась по лестнице, нашарила ключи дрожащими пальцами, всё это происходило словно в густом тумане, словно не со мной. Я двигалась на автопилоте, тело само выполняло необходимые действия, пока сознание было где-то далеко, в той больничной палате, где сейчас лежала моя мама, навсегда ушедшая от меня…

В квартире, которую мне сняла Красавина, я механически начала переодеваться. Стягивала с себя насквозь промокшее платье дрожащими, словно в лихорадке, руками. Ткань липла к телу, не желая отпускать, и я с силой дёргала её, слыша, как где-то трещат швы. Но мне сейчас было всё равно.

Холод пробирал до костей, зубы выстукивали дробь, всё тело покрывала гусиная кожа, но я почти не чувствовала этого, внутренняя боль затмевала всё остальное. Она была настолько сильной, настолько всепоглощающей, что физический дискомфорт терялся на её фоне, казался ничтожным, несущественным.

Я стояла посреди комнаты в мокром нижнем белье, дрожа всем телом, и смотрела в пустоту невидящим взглядом. В голове крутилась одна единственная мысль, как заезженная пластинка: «Мамы больше нет! Я одна, совсем одна!»

И тут что-то щёлкнуло внутри. Решение пришло мгновенно, без раздумий, без взвешивания «за» и «против». Я не могла оставаться здесь ни минутой больше.

Натянув на себя первые попавшиеся джинсы и футболку, схватив сумку, я выскочила из квартиры. Не раздумывая, не планируя, действуя на чистом инстинкте, я поймала такси и велела везти на вокзал.

На вокзале, залитом холодным неоновым светом, среди редких ночных пассажиров, выглядящих такими же потерянными и усталыми, как и я, я купила билет в своё родной город.

Я села в поезд, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза, проваливаясь в темноту, которая казалась милосердной по сравнению с той болью, что терзала мою душу…

***