Но вот раз, и это случилось.

Снег летит в лицо, и я почти не различаю дорогу, все расплывается в сером пятне.

Один и тот же чертов снег повсюду, он начинает дико меня раздражать. Любой след, любое пятно, всё метель замела уже сто раз.

– Нашёл что‑нибудь? – бросаю через плечо, обращаясь к ближайшему охраннику.

– Нет, Тигран Русланович.

– Прочесать всё. Каждый метр, – голос сам собой срывается. – Они должны быть где‑то здесь!

Если с ними хоть что‑то… Нет. Не смей думать, не смей даже допускать.

Сердце колотится в висках, идти становится тяжелее. Скользко, ноги погружаются в рыхлую массу, но я не останавливаюсь. Кто‑то из охраны выкрикивает отдалённо:

– Следы! Нашли следы!

Я резко оборачиваюсь, сердце в груди подскакивает словно пружина.

– Где?!

– Сюда! Вот они!

Бегу, не чувствую ног. Снег хлещет в лицо, грудь горит, в ушах стучит так, что заглушает всё остальное.

Кажется, земля уходит из‑под ног, но я не думаю, просто лечу вперёд, ломая ветви, царапая руки.

Где-то впереди раздаётся короткий крик. Или мне почудилось? Я замираю, прислушиваюсь, сердце встаёт колом.

Потом слышу снова… Слабое, но отчётливое.

– Сюда! Все сюда! – ору, и сам бросаюсь на звук. Люди отзываются где‑то сбоку:

– Есть! Видим!

Прорываюсь вперед, пока не вижу то пятно, что выделяется на серо‑белом пейзаже. Что‑то тёмное у корней дерева.

Силы отчего-то мгновенно покидают тело. Сердце останавливается, а потом срывается в бешеный ритм.

– Господи…

Подбегаю ближе. Да, это они.

Василиса сидит, прислонившись к стволу дерева, бледная как снег. В руках у неё Лея, завёрнутая в её шарф. Малышка неподвижна. И Василиса… тоже.

Мир перекручивается, воздух исчезает. – Твою мать… – только и шепчу.

Бросаюсь на колени, хватаю Василису за плечи. Холодная… Снег в волосах, щеки ледяные.

– Василиса! – бью ладонью по щекам. Ни звука. – Слышишь меня?!

Её ресницы дрожат, глаза открываются на секунду: мутные и пустые.

– Тигран? – едва выдыхает, будто сонная. И снова проваливается.

– Держись, слышишь? – я почти срываюсь на крик, чувство бессилия выедает всё изнутри.

Проверяю пульс: едва ощутимый, но есть. Дыхание слабое, но живое. От сердца отскакивает живой отголосок надежды.

Я вытаскиваю малышку из её рук, притягиваю к себе. Лея слегка посапывает, морщин носик. Жива, слава богу.

– Машину к трассе! Срочно! – приказываю, как могу, громче ветра, чтобы слышали все. Сам же прижимаю Лею к груди, оборачиваю своей курткой сверху, чтобы хоть как-то согреть.

– Держись, малышка, держись, родная… Один из охранников подбегает ко мне.

– Бери ребёнка! Осторожно.

Он принимает дочку с моих рук, прижимает к себе. Я поворачиваюсь к Василисе и подхватываю её на руки. Она такая лёгкая, словно вся из воздуха. Выпрямляюсь, снег трещит под сапогами.

– Быстро, всем назад! – рычу. – Прямо к дороге!

Парни растерянные, но слаженные, идут впереди, освобождая мне путь.

Я держу Василису крепко, будто боюсь, что она растает в моих руках.

Снег бьёт в лицо, ветер пронизывает до костей, кожа горит. Но мне всё равно. Главное – не останавливаться.

Василиса дышит. Еле‑еле, но дышит. Я чувствую, как её грудь едва шевелится.

Выбегаем к трассе, мотор приближающейся машины слышен ещё издалека. Ребята машут фонарями, кто-то кричит, зовёт.

– Сюда! Машину ближе! Быстрее!

Снег скользит, и мои руки предательски дрожат, не от холода или тяжести, нет. Они дрожат от страха. Ни разу раньше мне не было так страшно.

Обычно страх – чужое чувство, не моё. Я привык быть тем, кто держит других, кто решает.

А сейчас я… Боюсь. И мне не нравится это чувство, оно выедает все внутри. Сажусь в машину, прижимаю Василису к себе, чтобы скорее её отогреть.

Мой подчиненный аккуратно укладывает Лею рядом, затем садится за руль.

– В больницу. Быстро, – даю команду, не узнавая свой голос. Он срывается, становится низким и глухим, как будто внутри трещина.

Машина рвётся с места, шины буксуют по насту.

– Слава богу… Я вас нашёл, – выдыхаю едва слышно, благодарно небеса за то, что все обошлось. Надеюсь, без серьезных последствий.

Главное, что Василиса жива. И малышка тоже. Я провожу рукой по холодным волосам бывшей.

– Всё хорошо, слышишь? – хочу верить, что она слышит. – Я с тобой.

Глава 20

Тигран

Я не помню, как доехали до больницы. Машина врезается в жуткий гул ветра, и мне кажется, что мы едем не по дороге, а сквозь собственный ад.

– Осталось чуть‑чуть, слышишь? – шепчу, хотя понимаю, что Василиса не ответит. Губы у неё посинели, руки ледяные, голова безжизненно мотается на ухабах. Я тянусь, накрываю ладонью её пальцы, но кожа словно хрупкое стекло.

Дальше всё происходит в спешке. Ворота открываются, свет фонарей режет глаза. Водитель тормозит у приёмного отделения, я выскакиваю и почти лечу к дверям.

– Помогите! – мой голос срывается. – Она… они были на морозе, долго. Наверное, обморожение, переохлаждение, я не знаю, просто помогите!

Врачи выскакивают навстречу. Один хватает Василису, другой – дочь. Я стараюсь объяснить, но сбиваюсь словно ребенок, слова путаются. Меня будто отбрасывает в сторону.

Кто‑то говорит из медперсонала произносит: – Ожидайте здесь. И я остаюсь.

Пустой коридор. Белый, длинный, слишком яркий. Запах лекарств жжёт нос. Слышу только посторонние шаги и бой собственного сердца. Оно хрипит, будто пробирается сквозь лёд. Я начинаю ходить туда‑сюда, цепляясь за волосы, за воздух, за всё.

«Это я во всём виноват. Я».

Мысли давят, как бетонная плита. Если бы я был мягче… Если бы хоть раз повёл себя по‑человечески. Твою мать!

Кулаки сжимаются. Хочется что‑то разбить, врезать в стену, в дверь, в самого себя. В голове шум такой, словно там море плещется подо льдом.

– Чёрт! – тихо выдыхаю, ударяю по стене ладонью, боль почти не чувствую.

Вижу их как будто перед глазами: Василиса сжимает малышку, снег в волосах, губы трясутся. А я – чудовище, замерзшее в ярости. Такой я и есть. Монстр. И Василиса считает меня им. От этого осознания становится ещё хуже.

Сажусь на скамью, опускаю лицо в ладони. Время превращается в вязкий ком. Минуты или часы проходят, я не знаю. Только тишина, и где‑то вдалеке детский плач, такой, от которого мой внутренний мир рушится по кирпичикам. Главное, чтобы с ними всё было хорошо. С Василисой, с Леей. Всё остальное – черт с ним. Я бы отдал… Всё, вообще всё, лишь бы сейчас дверь распахнулась и врач сказал: «Они в порядке».

Когда наконец доктор выходит, я вскакиваю так резко, что едва не заваливаюсь набок. В глазах рябит, халат врача белеет на фоне мрачного коридора, лицо мужчины усталое.

– С ребенком всё хорошо, – говорит врач. – Мы вовремя успели, у неё только лёгкая стадия переохлаждения. Ей тепло, она уже спит.

Грудь будто оттаивает, я делаю шаг вперёд. – А Василиса? Она как?

Врач вздыхает.

– Сложнее. Глубокое переохлаждение, вероятно, начальная стадия обморожения пальцев. Давление нестабильное. Она без сознания. Мы купируем спазм сосудов, но… – он делает паузу, и я ловлю себя на том, что перестаю дышать. – Её организм ослаблен. Она долго была в холоде. Первое время может быть критическим.

Мне становится дурно, хватаюсь за голову, губы сами шепчут: – Господи…

Сажусь прямо на пол, не чувствуя ничего. Потом поднимаю взгляд на врача:

– Пожалуйста, я должен её увидеть. Только на минуту. – Ей нужен покой.

– Пожалуйста, – голос срывается. – Мне надо… Просто увидеть, что она жива.

Доктор сомневается, затем молча разжимает губы, потом тяжело кивает.

– Только ненадолго.

Толкаю дверь салаты, Василиса лежит на белой простыне, будто слилась с ней. Кожа бледная, почти прозрачная.

Я подхожу медленно и осторожно, но каждое движение будто гремит. Сажусь рядом, беру её за пальцы. Они холодные, как стекло в мороз.

– Только держись, слышишь? – шепчу. – Ты не имеешь права меня оставлять.

Она не двигается.У меня же в висках звенит. Я сплетаю наши пальцы и подношу их к губам. Целую каждый. Надеюсь, что этот мизерный жар хоть чуть-чуть вернёт её, согреет.

– Прости меня, – шепчу. – Я знаю, что сам во всём виноват. Голос непривычно дрожит, состояние не свойственное мне.

– Но если ты… Если ты выкарабкаешься, клянусь, я докажу тебе, что могу быть другим.

Я вспоминаю наше прошлое. Как Василиса смеялась, когда я кружил её в воздухе, потому что у меня совершилась очередная удачная сделка. Как мы разговаривали потом до утра и строили планы на будущее. Как потерял ее, потом нашел, узнал о дочери…

И понимаю: мне больно не потому, что боюсь её потерять, а потому что, возможно, я заслужил это наказание.

Утыкаюсь лбом в её ладонь.

– Только живи, прошу. Всё остальное черновик. Мы перепишем заново.

За окном начинается рассвет. Лёд тает на стекле, и в отражении я вижу самого себя: усталого, осунувшегося, но впервые за долгое время не злого. Наверное, внутри всё меня ещё жив человек. Тот, который когда‑то умел любить.

Глава 21

Василиса

Сначала мне кажется, что я плыву. Где‑то в плотном, непроглядном море, где нет ни неба, ни земли, только вязкая темнота и редкие блики света. Они мерцают перед закрытыми глазами, растворяются, затем снова возвращаются…

Потом приходит боль: тупая, тянущая, где‑то в груди и в ногах, доходящая до кончиков пальцев. Дыхание срывается неровно, словно спутанный клубок ниток. Я хватаюсь за него, как за спасательный круг. Мир медленно всплывает вокруг. Посторонний шум доносится будто из-под воды. Сердце дергается, и внутри всё сжимается в комок. Где я?

Пытаюсь открыть глаза, но свет бьет слишком ярко, я щурюсь, как будто солнце воткнули прямо мне в зрачки.

Белый потолок, голубые стены. Только тогда приходит осознание: больница. Я в больнице. Как? Что случилось?

В голове гулко звенит, будто она является пустым сосудом, куда кто‑то бросает камни. И вместе с каждым ударом проступают обрывки: снег, тьма, деревья, лес.

Память возвращается урывками. Вот я бегу с Леей через заправку. Руки дрожат, сердце колотится. Я не оглядываюсь. Только быстрее, в лес, лишь бы подальше.

Лея хнычет, паника наступает на сознание. Я обнимаю её, шепчу, что всё будет хорошо, но сама уже не верю. Мы заблудились…

Тьма, холод, страх. И ощущение, что выхода больше нет.

– Лея… – слабо выдыхаю я, резко дернувшись. Голос звучит чужим, хриплым, будто из глубины.

И тут же ощущаю прикосновение.

Теплая ладонь ложится поверх моей руки. Кожа шершавее, чем я помню, но узнаю мгновенно.

– С ней всё хорошо, – доносится низкий, хрипловатый голос. Тигран.

Я медленно поворачиваю голову в его сторону. Сначала вижу размытые контуры, потом изображение собирается воедино, становится четче.

Тигран сидит рядом, на краю кресла, локти упёрты в колени, глаза устало прикрыты. На лице тень не просто усталости, а настоящего истощения. Щетина, синяки под глазами, губы обветрены. Выглядит так, будто он не спал несколько суток.

– Где она? – спрашиваю, и чувствую, как голос дрожит.

– Она рядом, – отвечает он спокойно. – В соседней палате. Её уже осмотрели, ничего серьёзного. Просто небольшое переохлаждение.

От сердца будто отрывают камень, дышать становится легче.

– Как ты? – добавляет он, и впервые его тон мягкий. Без приказа, без холода, без того металла, что обычно звенит в его голосе.

Я смотрю на него с удивлением. С чего бы это вдруг? – Я… – начинаю, но запинаюсь.

Как я?

Едва не погибла вместе с дочкой. Заблудилась в лесу. Сходила с ума от холода и отчаяния, судорожно прижимая к себе ребёнка. Бежала от него, как от собственного кошмара.

И теперь – вот он, снова рядом, держит мою руку. Хуже не придумаешь.

– Нормально, – выдыхаю я сухо и закрываю глаза. Хочу провалиться обратно в ту теплую тьму, лишь бы не видеть его лица.

– Тебе не стоило… Сбегать, – произносит он после короткой паузы. Голос уже не строгий, не обвиняющий. Просто… Спокойный.

Я с усилием приподнимаюсь на постели.

– Мы оба знаем, почему это произошло, – хрипло говорю. – Если бы ты не заставил нас поехать с тобой… силой…

Тигран тяжело вздыхает.

– Я не желал вам зла. Ни тебе, ни Лее.

– А результат тот же, – усмехаюсь я, горько, почти беззвучно. – Ты всегда всё решаешь за других.

Тигран молчит. Его глаза бегают по полу, по стенам, как будто ищут что‑то, что могло бы оправдать его поступки.

А я понимаю, что упрекать его смысла нет. Я тоже виновата не меньше.

Сорвалась. Не думала. Действовала на  инстинктах, поглощенная стрессом.

Хорошо, что все обошлось, мы с дочкой живы. Этого достаточно, чтобы благодарить всевышнего.

Только внутри всё равно пусто. Пусто так, будто меня выжгли дотла. Ни боли, ни злости, даже слез больше нет.

– Я хотел как лучше, – тихо говорит наконец. – Для вашей безопасности. В первую очередь – для нашей дочери.

Я резко открываю глаза.

– Для дочери? А меня ты хоть раз спросил, чего я хочу? Ты просто поставил перед фактом. Решил, что я обязана поехать с тобой. А я не хотела!

В палате мой голос звенит эхом. Кажется, даже прибор на тумбочке пикает громче.

Тигран не отвечает.

– Ты всегда знаешь, как правильно, да? Всегда уверен, что мир обязан крутиться по твоим планам. А я для тебя кто? Просто приложение к ребёнку, да? – добавляю устало, уже не крича.

Он поднимает взгляд.

В этот момент я вижу его другого: не железного, уверенного Тиграна, а уставшего мужчину, которому больно. Или мне показалось?

– Я хочу видеть, как растёт моя дочь, – говорит тихо, почти шёпотом. И голос его впервые ломается.

– Мы могли решить всё иначе. Если бы ты дал мне право выбора… – следом ломаюсь и я.

Тигран устало трет переносицу, глаза закрывает ладонью, задерживает дыхание. Похоже, слова мои действительно ранят его. Или, может, он просто так устал, что не хочет спорить.