Я ловлю ее, чтобы она не ударилась при падении. Сажусь и прижимаю к себе:

– Колетт…

Плачу как ребенок.

Она слабо улыбается мне и гладит по щекам.

Гримаса боли появляется на ее лице, и она дотрагивается до своей груди.

– Колетт, что ты натворила? – Я качаюсь, обнимая ее.

Цепляюсь за ее тело, и у меня перехватывает дыхание. Подо мной лишь пустота. И я падаю, падаю, падаю.

– Хадсон.

Я чуть отстраняюсь, чтобы взглянуть на нее.

– Что?

– Я запуталась. Разве я не была твоей пиццей или картошкой? Почему я теперь стала твоим отцом?

Я хлюпаю носом и набираю воздуха, прежде чем ответить:

– Нет, ты не мой отец. Ты мой Фрэнк.

– А разве Фрэнк – не твой отец?

– Не-е-ет. То есть да. Короче, Фрэнк – мой отец. Он мой отец. Но ты тоже Фрэнк, из-за всего того, что значишь для меня.

Колетт вскидывает бровь. Блин, она ничего не поняла.

– Ну смотри, я всегда был больше похож на маму, – объясняю я. – Она была жесткой, одинокой, говорила, что никогда никого не полюбит. Пока не появился он. Они влюбились, и именно это ей и было нужно. Стелька, проскользнувшая внутрь, идеально подошедшая для ее сапога, или как там говорится. Пусть даже этот сапог был странный, ни на что не похожий.

– Так я твоя стелька?

Я киваю:

– Да.

– Для странного, ни на что не похожего сапога?

– Именно. – Я снова плачу. – И только друг с другом, вместе, мы обрели смысл.

Руки Колетт неуклюже гладят меня, вытирая слезы.

– Знаю, как тебе нравится проскальзывать внутрь, но, если говорить о том, кто тут более жесткий… я бы сказала, что твоя мать – это я, а ты – мой Фрэнк.

– Ладно. – Я на все согласен, лишь бы она оставалась со мной подольше. Целую ее и плачу. – Ладно. Как скажешь.

Мы улыбаемся, не отводя взгляд. Одна минута. Две…

– Слушай, а почему ты не умираешь?

Да, я именно так и сказал.

– Ой, ну не будь таким романтиком.

– Я серьезно.

Колетт тоже открывает глаза, удивленная тем, что я прав.

Наши руки дотрагиваются до ее груди, где багровое пятно уже успело высохнуть.

Мы вместе поворачиваемся к отцу.

– Почему она не умирает?

Он в задумчивости чешет лоб.

– Потому что она разорвала свое проклятье, – встревает мама.

Она смотрит на Колетт, и, готов поклясться, в ее взгляде и голосе мелькает тень восхищения.

– Victorius не может восстать против своего создателя, не может причинить ему вред. Она разорвала узы своего рабства, нить, которая их соединяла, за секунду до того, как убить своего создателя и уйти вместе с ним, когда вонзила кинжал в его сердце.

Теперь уже папа с гордостью смотрит на свою жену, восхищаясь ее выводами. Он подходит, чтобы обнять маму и поцеловать в макушку. А потом смотрит на нас:

– В битве титанов наконец-то появился победитель. Самая сильная воля. – Он кивает. – Victorius со всеми своими преимуществами, но свободный. Victorius, способный создать таких, как он, без хозяина, которому нужно было бы служить.

Я моргаю, пытаясь осмыслить услышанное. Колетт прижимается ко мне и устало закрывает глаза, цепляясь за это слово, вкушая его: свободна. Я вижу, как она улыбается, обхватив себя руками.

– Хадсон, – шепчет она с закрытыми глазами.

– Да?

– Все метафоры, особенно романтические, чудовищно у тебя выходят.