– Колетт!

Когда я врываюсь в ее дом, солнце уже садится, и гостиная залита оранжевым светом уличных фонарей и синеватым отблеском потухшего неба. Она разворачивается ко мне, рядом с ней – полусобранный чемодан. Пятна высохших кровавых слез виднеются на ее щеках и вокруг глаз, следы скорби разбросаны по всему лицу. На ней все еще моя толстовка.

– Хадсон…

В ее взгляде столько всего. Боль, страх, сомнения. У нее дрожат губы.

– Чертов упрямец.

Но она все же бросается в мои объятия, и я прижимаю ее к груди:

– Колетт. – Глажу ее волосы, пока она всхлипывает.

– Хадсон!

Ну разумеется. Моя семья последовала за мной. Я же вам говорил: семья Мюррей-Веласкес все делает вместе и, конечно же, самый важный момент в моей жизни не стал исключением.

Я игнорирую их, сосредоточившись на ней.

– Колетт, – шепчу я. – Ты – мой Фрэнк.

Она поднимает голову, чтобы взглянуть на меня. Я дотрагиваюсь ладонями до ее лица и вытираю слезы.

– Пожалуйста, останься со мной. Мы найдем выход.

Да, Колетт сказала «я никогда не смогу тебя полюбить», но такая умная и смышленая женщина, как она, не стала бы терпеть такого идиота просто так, не влюбившись. Пусть и самую малость.

– Смотри, что я тебе принес… – Я показываю ее серебряный кинжал. С зачарованными рунами, которые она использовала против анзу и который мне давно стоило ей вернуть. – Чтобы ты не забывала, кто ты есть. Потому что в этом ты вся, Колетт. Охотница до кончиков ногтей. Да, ты не идеальна, как и все мы, но мир становится лучше, если в нем есть ты. И именно там, в этом мире, я и хочу жить.

Ладно, возможно, в моей голове эта речь звучала получше, потому что Колетт напрягается, отходит назад и смотрит на меня взглядом, полным чистого ужаса.

Я слышу лай Постре – мои родители опять оставили ее в машине, проследовав за такси, на котором я сюда приехал. Лай глубокий, долгий. Предупреждение, от которого у меня волосы встают дыбом.

Фонари мигают. Раздается щелчок, и предохранители вылетают.

Колетт смотрит на нас взглядом, полным паники. Бледная, она словно пытается сжаться и исчезнуть.

– Она здесь, – стонет Колетт. – Вам нужно уходить. Сейчас же! – кричит она.

Доме пытается схватить меня за плечо и потянуть к выходу.

Но времени не хватает.

Нам удалось сделать всего пару шагов назад, когда звонкий, нарочито сладкий, почти игривый голос начал просачиваться в каждый уголок этого дома, он словно выполз из-под фундамента и выпустил весь пригодный для дыхания воздух.

– Коле-е-е-е-ет. – Густой, липкий, стекающий по стенам, обволакивающий нас мед. – Коле-е-е-е-ет.

Фонари снова начинают мигать. Холодный и влажный воздух превращается в сквозняк.

Смех. Детский, звонкий. Неестественный.

Все двери с хлопком закрываются.

Я поворачиваюсь к Колетт, но она сосредоточила все свое внимание на пороге кухни.

– Жаклин.

Помните, как Колетт поставила меня на место, когда я предположил, что она всего лишь секретарша, и попросил поговорить с ее начальником? Что ж, кажется, никакого урока я не извлек, раз все это время считал, что знаменитый босс всея вампиров был Джеком.

Потому что, когда Колетт называет это имя почти с почтением, в дом входит девочка двенадцати лет с бледной кожей, хрупкой, как древний пергамент. Она улыбается. И эта улыбка, в которой всего два клыка, напоминает оскал акулы.

– Моя Колеттита.

Ростом не выше метра пятидесяти. У нее рыжие, растрепанные, спутанные волосы. Она идет босиком, одетая в пышное, изодранное платье, с которым, похоже, не церемонилась по дороге. Платье столь же неуместно, как и она сама. Линия декольте испачкана кровью, следы которой стекают с измазанных губ. Она прижимает к груди потрепанного плюшевого медведя, грязного и одноглазого.

– Колеттита… – Вампирша смеется и вприпрыжку подбегает к Колетт. Танцует вокруг нее, играя с подолом платья, ожидая похвалы. – Ты рада меня видеть? Прошло столько времени. – Она берет ее руку и трется об нее. Потом надувает губы. – Ты совсем не навещаешь меня. – Ее личико тут же искажает злость. – Ты говорила, что вернешься! – Она впивается когтями в руку Колетт, раздирая кожу до крови. – Говорила, что Уильям не давал тебе дышать, что тебе нужно побыть одной… Ты была так грустна… – Она снова надувает губки и зализывает нанесенные ею же раны. – Я хочу, чтобы ты была счастлива. Довольна. – Вдруг она улыбается какой-то озорной идее. – Я отправила свое войско зомби, чтобы ты меня ждала. – Она хлопает в ладоши, отчего ее медведь начинает пританцовывать в воздухе. – Зомби такие смешные, не правда ли?

– Да, Джеки. Смешные.

Девочка с отвращением показывает язык.

– «Да, Джеки», – передразнивает она Колетт. – Ты всегда говоришь мне одно и то же: «да, Джеки», «нет, Джеки».

Она топает ногой и из-за злости еще сильнее сжимает шею медведя, у которого вот-вот отвалится голова.

– Я не ребенок! Я живу гораздо дольше тебя. Взгляни на меня!

Она кокетливо поигрывает юбкой своего платья. Я замечаю, что вампирша накрашена, и очень сильно. Как ребенок, который в первый раз стащил мамину косметичку. Как тот, кто не может увидеть себя в зеркале и понять, идет ли ему этот оттенок помады.

– Я нарядилась для нашей встречи. Видишь, как я на тебя похожа? Ты меня любишь, Колетт?

Колетт с нежностью убирает волосы с ее лица:

– Конечно, я люблю тебя, Джеки.

Девочка хлопает Колетт по руке:

– Ложь!

Она вновь топает ногой, и уличные фонари взрываются. Звенит сигнализация какой-то машины.

– Ты не вернулась! Я позволила тебе уйти, чтобы ты соскучилась по мне, чтобы захотела вернуться! – Она начинает рыдать. – Уильям предупреждал меня. Ты и его обманула. Заставила думать, что любишь, но это не так.

Колетт открывает рот.

– Замолчи! – приказывает Джеки и вдруг затихает. На ее лице появляется злобная улыбка. – На колени!

И Колетт подчиняется.

Девочка наблюдает за ней, качая головой. Цокает языком.

– Колеттита, Колеттита. – Нежно гладит ее по лицу, а потом царапает. – У тебя было все! – Улыбается и проводит языком по клыкам. – Ты была такой приятной на вкус… – Она вновь лижет и целует раны Колетт. – Такой красивой, пока умирала… Я должна была спасти тебя. Ты была слишком красива, чтобы отдавать тебя смерти. Словно принцесса из сказок, которые мне когда-то рассказывали. Все принцессы прехорошенькие и такие нежные. С ними рядом так хорошо. И ты… ты создала нечто потрясающее. Мы обе создали. – Она берет Колетт за руки и подносит к груди, рядом с плюшевой игрушкой, которую душит у локтя. – Victorius. Мое идеальное творение. Моя прислужница. Чтобы я больше никогда не была одинока. Ты должна была стать моей лучшей подругой, Колетт. Моим доверенным лицом и опекуном. Навсегда связанным со мной. Чтобы тени, наконец, отступили. Ты должна была рассказывать мне смешные сказки. Отпугнуть всех монстров, которые только и делают, что говорят, говорят, говорят, – она закрывает уши, сжимая веки. Потом на ее лице появляется ярость. – А Уильям? Где он? Я приказала ему выяснить, скучаешь ли ты по мне. Он остался с тобой? Он нравится тебе больше меня? – Она со злостью оборачивается. – Уильям?! Иди сюда!

Обернувшись, Джеки видит нас. Должно быть, она знала о нашем присутствии все время, потому что вампиры слышат пульс и чувствуют запах человеческой крови, но еще никогда ни один вампир нас так не игнорировал.

Ее безумные глаза изучают нас.

Колетт решает заговорить:

– Это наши человеческие слуги. Я привела их тебе.

Джеки поворачивается к ней, довольная.

– Мне? – Улыбается и крутится.

Это срабатывает, потому что, на наше несчастье, мы приехали прямо из больницы, куда захватили цветы, а не оружие. Хотели хоть раз в жизни казаться нормальными.

Когда Джеки вприпрыжку направляется к нам, мы вчетвером застываем под ее любопытным взглядом, задерживаем дыхание. Доме вживается в роль и склоняет перед ней голову. Я не могу видеть родителей, но решаю делать то же, что и брат, чтобы не злить Джеки, как это делает Колетт.

Она смотрит на брата и хлопает в ладоши:

– Какая экзотика!

Она, улыбаясь, хвалит выбор Колетт. Подходит ближе, чтобы дотронуться до темной кожи Доме.

– Грязный раб, – ущипнув, оскорбляет его.

Затем ее глаза жадно расширяются, и я едва заметно поворачиваюсь, чтобы увидеть, как она изучает мою мать.

– А она умеет расчесывать волосы, не дергая? – Смеясь, Джеки подпрыгивает поближе.

Плохая идея. Мы все напрягаемся. Краем глаза я вижу его. Блеск серебра. Нож, который мама достает из куртки, направлен прямо в грудь девчонки. Она ищет ее сердце, чтобы вонзить лезвие в центр, обратить Джеки в пепел.

И ей бы удалось…

Если бы не я, вставший между ними. Я подлетаю и хватаю маму за кисть:

– Нет!

Удерживаю нож в сантиметре от цели.

Потому что смерть Джеки означает смерть Колетт. А я не могу этого допустить. Не могу.

Мама непонимающе смотрит на меня. Я ее предал. Мои глаза молят о прощении.

– Прости, – качаю я головой. – Прости.

Но я не могу этого допустить.

Оружие падает на пол, и его серебряное лезвие стучит по полу, разрывая тишину, пронзая ее.

Джеки широко открывает глаза:

– Охотники!

Презрение и ярость искажают ее черты, от чего они становятся устрашающими. Она отходит и указывает на нас.

– Убей их.

Джеки не повышает голос. Не придает ему угрожающий тон. Просто произносит слова. С уверенностью, что ей подчинятся, с уверенностью того, кому все дано.

Я их предал. Всю мою семью.

Колетт не двигается, Джеки смотрит на нее.

– Убей их всех. Одного за другим, – улыбается она. – Как и твоих друзей. Твоих товарищей. Которые пришли охотиться с тобой, а потом стали охотиться… на тебя. – Ее улыбка становится шире и острее. – Я помню того парня… он не мог с тобой сражаться. Умолял тебя на коленях, хотел, чтобы ты вспомнила, кем была… Но ты и его никогда не любила, правда, Колетт? Ты просто хотела быть дочерью своего отца, а я у тебя эту возможность отняла. Думаю, и у меня когда-то был отец. Но я его уже и не помню.

Она смеется и топает ножками по полу:

– Убей их! Убей их!

Доме достает пистолет, целится, и пуля пронзает ее лоб. Голова Джеки запрокидывается, шея изгибается под неестественным углом. Она обхватывает ее руками и возвращает в нормальное положение. Из черной дыры в центре ее лба не вытекает ни крови, ни жизни. Внутри обитает лишь смерть.

Джеки шипит, обнажая клыки и когти. Ее лицо превращается в адскую маску, которая впервые отражает, насколько она стара на самом деле, показывает монстра, обитающего в этом детском тельце.

Но сражаться ей не нужно.

– Не дай им меня тронуть, Виктория! – требует она. – Защити меня!

Доме снова целится, и перед ним появляется Колетт, использует свое тело как щит. Брат качает головой, стиснув зубы.

– Отойди, – просит он ее.

– Не могу.

По напряжению ее лба и сжатой челюсти можно понять, как сильно она сопротивляется.

Доме заряжает пистолет, Колетт кивает, и мой брат отвечает ей тем же жестом, соглашаясь. Потому что он тоже молил, лежа на полу, ампутировать ему руки, не дать превратиться в ненавистного себе монстра. Он понимает молчаливую просьбу Колетт.

Убить девчонку. Нейтрализовать сначала ее. Попрощаться с обеими. Не дать Колетт превратиться в монстра, которого она так ненавидит.

Он делает вид, что собирается снова выстрелить, а Колетт вытягивается, чтобы послужить щитом. Доме наклоняется, поворачивается и сбивает ее с ног ударом по ногам. Воспользовавшись падением Колетт, снова стреляет в Жаклин. Но девочка исчезает и появляется в полуметре от прежнего места. Пуля летит мимо. Ее звук отдается эхом.

– Виктория! – ревет Джеки. – Соберись!

Не давая Доме еще раз прицелиться и выстрелить, Колетт хватает его за руку и сбивает с ног. Они борются, и мои родители приходят на помощь с тем небольшим запасом оружия, что захватили с собой.

– Уничтожь их, уничтожь!

Джеки смеется одновременно презрительно и яростно. Когтями потрошит своего медведя, с удовольствием доставая его наполнитель.

– Чтобы от них не осталось и следа.

Пока Доме и мама разбираются с Колетт в совсем не дружеской битве, папа пытается обездвижить девчонку, вызывая теллурические линии и одновременно разворачивая топор, целясь ей в шею.

И, возможно, в данном случае главный монстр – это я, потому что такую цену я не готов платить.

Мой халади сталкивается с оружием отца. Душераздирающий скрип. Металл против металла. Отец против сына. Самое ужасное предательство.

Я смотрю ему в глаза, во взгляде опустошение, молю о прощении.

На большее у меня нет времени. Я поворачиваюсь к нему спиной, и Джеки впивается в меня когтями. Я кричу и вижу ее ровно в тот момент, когда она на меня прыгает. Отталкиваю ее рукояткой халади, удерживая на расстоянии, чтобы она не смогла добраться до меня клыками. Отпихиваю ее ударом в живот.

Колетт ревет от боли, как если бы получила удар стократной силы. Приказ ясен: не дать причинить вред Джеки. И стоит мне моргнуть, как уже Колетт стоит напротив меня.

Она цепляется за ручку халади, которая нас разделяет. Ее руки настолько напряжены, что я не совсем понимаю, чего она хочет: оттолкнуть ее, сломать, забрать… Полагаю, она и сама не знает, в то время как разум сражается с телом.

– Он пахнет тобой! – восклицает Джеки. – Охотник пахнет тобой!

Лампочки взрываются, и на нас обрушивается дождь из осколков.

– Ты любишь его больше меня?

Жаклин издает вопль, вынуждая нас зажать уши. Она царапает себе грудь, разрывая плоть и платье.

– Убей его! Убей сначала его! – Она снова топает ногой и кричит: – Сейчас же!

Колетт открывает рот, словно собственные клыки тянут ее ко мне. Она вопит и плачет кровью. Ей удается вырвать у меня халади. Она отбрасывает его в сторону, ее руки тянутся ко мне. Она дрожит, когда ее ладони оказываются на моей шее и начинают ее сдавливать. Кричит так, словно сошла с ума.

С диким ревом мама пронзает грудь Колетт упавшим халади и впечатывает ее в стену. Возможно, это ее не убьет, но уж точно остановит. Мама оставляет Колетт там, достает кол и направляется к Джеки, которая, как и большинство вампиров, быстра в атаке, но очень неуклюжа в защите.

– Умри, дьяволица! – ругается она по-испански и со всей яростью вонзает кол в сердце.

Но сегодня не мамин день.

Потому что пуля попадает ровно в деревянный кол, разрушая его прежде, чем он достигает своей цели.

Мы все оборачиваемся.

Сеньор Миллер появляется на пороге гостиной. Одной рукой держит пистолет, а другой держится за стену, тяжело дыша.

Он тоже просит взглядом у мамы прощения.

– Мне нужно немного времени с дочерью. – И теперь молит о прощении Колетт, в его глазах, затуманенных слезами, читается абсолютное благоговение: – Мне нужно попросить прощения. – Он падает на колени. – За все мои ошибки.

– Папа!

Колетт достает из груди халади, чтобы подойти к нему. Но прежде, чем ей это удается, розовая тень сбивает его с ног. Джеки нависает над сеньором Питером, разрывая его лицо когтями.

– Папа!

– Молчать! – приказывает Джеки, и Колетт останавливается как вкопанная.

Удовлетворенная результатом, вампирша концентрирует внимание на мужчине.

– Она не твоя дочь! Она моя, моя, моя! И я тебе это докажу! – Джеки вновь поворачивается к Колетт. – Убей их уже! И начни с него! – Она указывает на меня, а затем обращается к Питеру: – Ты не умрешь. Нет, ты станешь свидетелем. Как стал свидетелем того, как я ее у тебя отняла. А потом будешь страдать все оставшиеся годы. – Она говорит тише: – И она вместе с тобой.

Колетт вновь разворачивается ко мне, делает шаг вперед и отступает, рычит, обнажает клыки. Ревет, держась за голову, дергает себя за волосы. Рвет когтями грудь, плачет кровью.

– Хадсон!

Мама бросает мне защитный медальон. Как раз тогда, когда Колетт появляется передо мной, на ее лице гримаса немого ужаса. Я держу медальон прямо перед ней, в то время как ее когти пытаются меня зацепить, затем она падает на пол с новым воплем. Приказ против приказа.

Она рыдает, кровь не перестает литься из ее глаз. Рвет на себе кожу, сжимает виски, кричит:

– Убей его, это приказ!

Я тоже встаю на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и убираю руки с лица. Заключаю их в свои ладони. Ab imo pectore. Потому что сеньор Игнасио, мой наставник, всегда говорил, что эти руки созданы для охоты, сражения и убийства. Но, возможно, они созданы для чего-то еще: поддержки и заботы. Для нежности и любви. Из самой глубины моего сердца.

– Колетт.

Я ищу ее взгляд, потерянный, измученный, чтобы она взглянула на меня, забыв об остальных. Она с мольбой смотрит на меня. Ее когти, которые были запрограммированы убить меня, впиваются мне в кожу, пытаясь причинить вред. Я терплю.

– Колетт, ты мой Фрэнк. И я люблю тебя. Я думал, что не умею любить, что я не такой. А я всего лишь ждал тебя. Или, возможно, это тебе пришлось меня подождать. На протяжении многих лет, пока я, наконец, не родился и не повзрослел. Прости, что это заняло так много времени. И я благодарен тебе за то, кто ты есть, потому что это позволило нам встретиться во времени, когда мы можем быть вместе. Поэтому я люблю твои клыки, богатую железом диету и легкую аллергию на серебро.

Мне удается ее рассмешить, хотя ее тело и разрывается изнутри, дрожит, пытается атаковать меня и одновременно противится этому.

Жаклин снова вопит, и все падают на землю, зажимая уши. Вокруг бьются и осыпаются окна.

Я продолжаю говорить с Колетт:

– Знаю, я тот еще эгоист, но все те обстоятельства, через которые тебе пришлось пройти, привели тебя сюда, ко мне. И я этому рад. Не хочу, чтобы ты себя ненавидела. Прими тот факт, что ты влюбилась в идиота, и прими, наконец, саму себя.

Она стискивает зубы и вопит. Я прижимаю ее лицо к груди и продолжаю шептать:

– И я надеюсь, что тогда, впервые в жизни, ты сможешь принадлежать только себе.

– Хадсон, – стонет она в изнеможении.

Ее рука опирается на мое бедро и дотрагивается до кинжала на моем ремне. Ее кинжала.

– Ты – лучшая охотница, с которой я когда-либо встречался, Колетт. Но как человек ты еще лучше. Потому что в тебе достаточно сил быть человечной.

Когда она пытается вытащить оружие, ее кожа горит от прикосновения к росписи, украшающей кинжал.

– Убей его! – продолжает приказывать Джеки.

Колетт поднимает кинжал, встает напротив меня. Ее рука дрожит, сопротивляется, но траектория оружия ясна.

Я смотрю ей в глаза и улыбаюсь. Потому что именно так это и случится: глядя друг другу в глаза, одна из ее ладоней все еще в моих руках. Так все и закончится. И почему-то мне этот финал не кажется таким уж ужасным. Ведь у меня, по крайней мере, была возможность выяснить, что я не был сломан, что я тоже умел любить.

Колетт делает глубокий вдох, выдыхает и сдается. Напряжение в ее теле исчезает. Во взгляде появляется спокойствие.

– Хадсон… – шепчет она, и ее рука начинает двигаться.

Быстрая. Точная. Смертельная.

Но в последнюю секунду Колетт исчезает и появляется перед Джеки. И древний зачарованный серебряный кинжал пронзает сердце вампирши.

Джеки удивленно стонет. Колетт пронзительно кричит, словно ее режут.

Джеки отшатывается назад и в недоумении хватается за ручку кинжала. Ее плоть шипит. В груди начинает разрастаться черная дыра. Из нее выходит густой воздух, спертый, словно после нескольких веков открывается древняя гробница. Наконец Джеки исчезает, превратившись в пепел.

– Нет! – теперь уже я кричу.

Колетт неуклюже шагает, ее ноги подкашиваются. Она дотрагивается до груди, где расплывается багровое пятно.

– Я свободна.

Она с улыбкой падает.