– Ты куда? – жалуюсь я, когда она высвобождается из моих объятий и встает с кровати.

Секс был офигенный. Намного более дикий и необузданный, чем ночью. Надо же было приложить все усилия, чтобы не посрамить твойгороскоп. com.

Колетт возвращается с маркером в руке.

– Хочу наградить сеньора Игнасио медалью. – Она снимает колпачок и начинает рисовать на моем члене. – Он заслужил.

– О, ну наконец-то кто-то оценил его по достоинству.

– За второе место.

И эта гадина рисует большую цифру два в центре начерченного ей круга.

– Эй! – возмущаюсь я.

– Прости, – улыбается она невинно. – Первое место только для Скорпионов. Но, слушай, он отлично постарался! Самое главное – это ведь участие, верно? Нет победителей без проигравших.

Я вздыхаю:

– Теперь, когда ты со мной рядом, я больше не смогу быть победителем, верно?

– Разумеется.

Снова вздыхаю, принимая поражение, и тяну ее за руку. Она падает мне на грудь, и я заключаю ее в объятия.

– Ладно. Но только потому, что, когда мы вместе, мы – лучшие во всем.

Она целует меня, и ее взгляд падает на мою шею. Она гладит две красные точки. Там, куда она меня укусила. Когда я предложил ей и настоял, обещая, что в этот раз все будет иначе. Потому что мне хотелось видеть, как она наслаждается. Потому что я хочу ее всю.

– Ты как?

Она переживает, взгляд затуманен тенью вины.

Я беру ее пальцы и целую их.

– Лучше не бывает.

После трех поцелуев мне удается ее в этом убедить.

– Что ж… в таком случае нам бы стоило одеться и снова притворяться людьми, не одержимыми пороком и похотью, что скажешь?

– Пороком и похотью? Ты из какого века?

И этот вопрос не риторический.

– Ты бы удивился.

Вот и весь ответ. Она бросает мне одежду:

– Пошли. Мне нужно просмотреть несколько отчетов.

В гостиной она надевает очки и садится за компьютер.

– У вампиров бывает плохое зрение? – любопытствую я.

– Это не очки с диоптриями, в них фильтр для света. Меня раздражает его яркость, – объясняет она, сосредоточенно печатая.

Я киваю; логично. Мой взгляд падает на огромную картину на стене. На белом фоне под стеклом сохнут сотни лепестков роз, формируя спирали. Некоторые из них выглядят древними и коричневыми, похожими на пергамент, другие же – новые, они еще хранят свой цвет. Кроме них есть еще и другие, разных оттенков.

Я тут же понимаю:

– Это твои шипы.

– А? – Она поднимает глаза от экрана.

Я показываю на картину, а затем на татуировку на руке. Любопытно, что у меня тоже роза.

– Это твои шипы. Твой охотничий счет. Ты продолжила его вести.

Потому что она охотница и всегда будет ею.

Она опускает голову:

– Самых важных здесь нет.

Те, кого она любила и кого убила.

И тут же я вижу, как грусть накрывает ее волной, отдаляя от меня. Я беру ее за руку, пытаясь вернуть в настоящее, но сталкиваюсь в ее взгляде с темной, непроходимой пустотой.

Мне в голову приходит другой вопрос:

– Ты его любила? – Знаю, мне не следовало ревновать к тому, кто, вероятно, отбросил коньки несколько веков назад, но… – Мужчину, за которого собиралась выйти замуж?

И слава богу, что я послушал ее, когда она сказала одеться, потому что едва Колетт открывает рот, как Постре начинает громко лаять: кто-то срывает замок и выбивает входную дверь.

– Хадсон!

Мама врывается в дом со зверским выражением лица, автоматом наперевес и жаждой убивать, омрачающей ее взгляд.

Увидев меня, она резко останавливается. Моя рука все еще держит руку Колетт, наша близость очевидна. По тому, как мы сидим рядом, по повседневной интимной обстановке.

Я, конечно, рад, что мама не увидела сеньора Игнасио за работой, но она нас все равно застукала.

Мама опускает оружие, и в каждом сантиметре ее лица читается разочарование.

– Скажи, что это неправда, – умоляет она, впившись взглядом в наши переплетенные пальцы.

Колетт отпускает мою руку и отворачивается.

– Братишка!

На входе возникает Доме с оружием наготове. На его лице появляется облегчение, когда он меня видит.

– Братишка!

Затем он смотрит на Колетт, не в силах скрыть удивления. Папа появляется последним.

– У меня было видение, – объясняет Доме. – Я видел… видел тебя… – Он кивает в сторону Колетт. – Я почувствовал ее жажду, ты лежал, а она нависала над тобой…

– Твою же мать! – Я провожу ладонью по волосам и поворачиваюсь к Колетт. – Мой брат за нами шпионил?!

Пока мы испытывали на прочность теорию с сайта твойгороскоп. com?

– Он выпил мою кровь… – Она пожимает плечами. – В этом случае ментальная связь возможна.

Я закрываю руками лицо, и у меня перед глазами пробегают лучшие моменты. Абсолютно дикие.

– Ты, что ли… смог читать ее мысли? – уточняю я у Доме.

Он сомневается.

– Да, типа того. – Он подходит ко мне. – Я думал, ты в опасности. Я ее видел… Видел вас…

Колетт молчит, но ее гримаса, когда она отворачивается и щелкает языком, говорит обо всем, и я заливаюсь краской до самых кончиков волос.

На лице моего брата появляется отвращение.

– Да ну на хрен!

Он отходит, наклонив голову, пытаясь выкинуть из нее привидевшиеся картинки.

– Черт! – Зажмуривается. – Пожалуйста, брызните мне хлоркой в глаза. И в мозг. Я хочу это развидеть. Сделайте мне лоботомию!

Учуяв напряжение в воздухе, Постре спрыгивает с дивана и подбегает к Доме, радостно виляет хвостом, прыгая на него, как бы говоря: «Братишка, все окей, не переживай. Эти двое просто трахались всю ночь и утро напролет, но, знаешь, Хад притащил мне целый гамбургер с картошкой, пусть и без пиццы».

Мама направляет оружие на меня:

– Я жду объяснений, Хадсон.

Ух, она даже не добавила «Армандо». Значит, ситуация серьезная.

– Ну что ж… эм…

Я жестом приказываю всем успокоиться и бросаю взгляд на Колетт.

Чудовищная ошибка. Потому что теперь маме открывается панорама моей шеи.

– Она тебя укусила!

Она поднимает автомат и наставляет на Колетт.

– Нет! Ну… вообще-то, да. – Я начинаю лихорадочно жестикулировать, не зная, куда деть руки. – Но это было добровольно. Я ей разрешил. Ясно, мама? Я сам ее попросил.

Теперь дуло наставлено на меня, и я чувствую, как внутри все сжалось.

– Ты околдован? – Она делает шаг вперед, ее палец на гребаном спусковом крючке. – Скажи, что ты околдован!

– Да нет же, мама, черт, опусти ружье! Ты же меня застрелишь!

– А может, и стоит!

Колетт встает. На случай, если мама будет в меня стрелять.

На секунду мама переводит дуло на Колетт:

– А ты не двигайся.

Автомат вновь направлен на меня, она еще и покачивает им. Я не двигаюсь.

– Ты выпил ее кровь?

– Нет, мама. Я не обращусь, хорошо? Это был всего лишь маленький укус. – Я поднимаю руки в знак мира. – Пожалуйста, опусти этот гребаный автомат.

Папа подходит к ней и кладет руку на плечо, и, клянусь вам, она смотрит на него краем глаза так, будто хочет откусить ее.

– Исабель, – умоляет он. – Давайте все успокоимся.

Мама рычит, но неохотно опускает автомат. И в этот самый момент я бы поцеловал папу в задницу. Потому что он только что спас мою.

– Ладно, что ж… – Полагаю, настала моя очередь. – Раз уж вы все здесь…

Я смотрю на свою семью, потом на мою девушку-вампиршу. Мы это, правда, еще не обсуждали, но после нам придется пожениться, потому что только так я смогу смириться с отсутствием волос и голосом на октаву выше. Я хлопаю в ладоши.

– Представляю вам…

– Колетт.

В дверном проеме с триумфом появляется сеньор Питер и опережает меня. Я смотрю на него и вздыхаю.

– Твою мать, его еще не хватало, – ворчу себе под нос.

Что ж, добро пожаловать на семейное собрание. А как же иначе.

Его взгляд прикован к Колетт. А ее – к нему. Она хлопает глазами, не в силах пошевелиться. Потом прикрывает открытый рот ладонью. Делает шаг вперед.

– Колетт, – сеньор Питер вновь называет ее по имени и направляет на нее пистолет.

Да уж, этим утром мы все на взводе.

Она тут же останавливается. Они смотрят друг на друга. Колетт опускает руки и разводит их в стороны.

– Я не буду с тобой драться.

Ладно, здесь что-то происходит, а мы не в курсе. Кто-нибудь, введите нас в курс дела.

Но какое там. Сеньор Питер нажимает на спусковую скобу, и серебряная пуля входит в грудь Колетт. Ее тело вздрагивает от удара. Она пошатывается и закрывает рану рукой. Кровь начинает сочиться, окрашивая ее свитер.

После нескольких секунд, на которые мы все задержали дыхание, она поднимает голову и смотрит на него – обиженная, уставшая, живая.

– Ты же знаешь, что это не сработает.

– Тогда я буду продолжать пытаться, пока не сработает.

Он наводит дуло ей на голову.

– Эй! Хватит!

Я выбиваю у него оружие резким ударом по запястью и отбрасываю подальше ногой, когда оно падает на пол.

– Наглый мальчишка!

Он пытается ударить меня, и я его отталкиваю. Он врезается в стену, картина падает, приземляясь ему на голову. Стекло разбивается, и осколки осыпают его дождем.

– Папа!

Колетт бежит к сеньору Питеру с тревогой на лице.

– Папа? – повторяет Доме.

– Папа? – повторяю я.

– Папа! – настаивает она, игнорируя нас, потому что мы с Доме ведем самую умную и разнообразную беседу в мире.

«Молодец, Хадсон! Ты только что атаковал своего будущего тестя. Учитывая это и тот факт, что мама чуть не разорвала тебя на кусочки, твои первые серьезные отношения начинаются просто офигенно. Сразу было понятно, что у тебя все пойдет как по маслу, чемпион».

Колетт пытается помочь ему, но он отталкивает ее, отряхиваясь от осколков.

– Не трожь меня, тварь! Клянусь, я упеку тебя в ад, пусть даже это будет последнее, что я сделаю. Ты забрала у меня все!

Она отходит, пытаясь его успокоить. В ее взгляде читается боль.

– Папа…

– Ты не моя дочь! – ревет он. – Ты просто поселилась в ее теле.

Он достает серебряный нож и направляет на нее.

– И я не успокоюсь, пока не дам ей тот покой, которого она заслуживает. – Слеза катится по его глубоким морщинам. – Моя бедная девочка…

– Это я! – взрывается Колетт. – Я здесь!

Она бьет себя в грудь и делает шаг навстречу.

– Взгляни на меня! Взгляни!

Они пристально смотрят друг на друга в тишине. Питер сжимает нож с такой силой, что у него трясутся руки.

Колетт вздыхает и пытается успокоиться.

– Если я не твоя дочь, то почему я выбрала город, в котором родилась мама? Почему я каждый день ношу цветы на ее могилу?

И тут я вспоминаю. Свежие цветы на могиле: Анжела Миллер.

«Пусть твой свет ведет нас в темноте», – гласила надпись.

Семья охотницы, умоляющая о защите с того света.

– Мою жену убила гарпия! – с ненавистью выплевывает Питер. – Существо, похожее на тебя.

– Да. Мне тогда было семь. А той ночью, когда мне исполнилось шестнадцать, я сбежала и не вернулась, пока не принесла тебе голову этой гарпии две недели спустя, – утверждает Колетт. – Я отомстила за маму и бросила убийцу к твоим ногам! Ты был так горд… И даже несмотря на это, все равно наказал за то, что я ослушалась тебя, что действовала в одиночку. Ты избил меня плетью на глазах всей академии, которой управлял. В Оттаве. Дома. В единственном доме, который я знала. Я не проронила ни слезинки, с моих губ не сорвалось ни стона. А потом я плакала в одиночестве в своей комнате, промывая раны. Но мне было все равно. Я несла их на своем теле с гордостью, потому что они доказывали мой успех.

Браво, сеньор Питер. Вот так и нужно воспитывать дочь. Публичными порками. По сравнению с ним моя мама с автоматом кажется мне благословением.

Кровавые слезы, единственные, какие может пролить вампир, наполняют глаза Колетт, и она тут же вытирает их. Но он их замечает. Замечает и сжимает нож с еще большей решимостью.

– Ты проклята.

Но Колетт не намерена останавливаться:

– Я тренировалась как никто другой! Старалась больше всех! Чтобы заполнить пустоту, оставшуюся у тебя после смерти мамы. Чтобы избавить тебя от боли. Чтобы ты, наконец, взглянул на меня и смог увидеть не ее, а свою дочь. Чтобы, когда мы встречались взглядами, в твоих глазах появлялась гордость, а не жалость. Я была лучшей! Твоей лучшей ученицей, твоим лучшим солдатом. Твоей единственной дочерью, хотя ты всегда был больше генералом, нежели отцом.

Она делает шаг вперед и вытирает слезы.

– Я собиралась выйти замуж за того мужчину, которого ты для меня выбрал. Была готова отдать свое будущее, жизнь, тело, целое поколение лучших воителей. Я убивала не только тех монстров, о которых ты меня просил, но делала гораздо больше. – Она показывает на свою картину с лепестками роз. – И я продолжаю это делать! Пусть ты от меня и отрекся, но я продолжаю быть той охотницей, которой ты научил меня быть. В течение многих лет я защищала этот город и его окрестности. Ради мамы. Где бы я ни оказалась, я везде выслеживаю, преследую и охочусь. Я продолжаю это делать ради тебя! Потому что не знаю другой жизни. Все ради тебя!

– Есть кое-что еще, что ты бы могла для меня сделать.

Питер делает шаг вперед, нож в руке, в голосе ни капли сострадания.

– Умереть. Отпустить душу моей дочери, чтобы она могла упокоиться с миром.

Ладно, думаю, я не единственный в этой гостиной, кто хочет врезать ему хорошенько в нос. Может, хоть так он придет в себя. Но у меня не то положение: я ведь хочу получить его благословение. Вот так ситуация.

Колетт закрывает глаза. Когда она начинает говорить, ее голос надломлен, в нем чувствуется усталость.

– Я пыталась. Клянусь тебе, что пыталась. – Она открывает глаза, чтобы пристально на него взглянуть. – Я сама вонзала себе кол в грудь. Один раз, два… десять. Поджигала себя. Отрезала голову, и мое тело вновь с ней соединялось. Каждый раз, когда я пыталась свести счеты с жизнью, Джеки придумывал для меня все более страшные наказания. Меня собирали по кусочкам, ждали, пока я не залечу раны, а потом мучили за неповиновение. За то, что я сломала любимую игрушку Джеки. Но я терпела. А потом пыталась вновь. Я бросилась в Сену и провела тридцать семь дней и тридцать семь ночей, закованная под ее водами. Одна. В ожидании. Я думала о тебе. Что ты сможешь жить спокойно. Что ты, возможно, найдешь мое тело во время охоты и обнимешь его с гордостью перед тем, как похоронить.

Она останавливается и вздыхает:

– Но и это не сработало. Ничего не сработало. – Она касается раны на груди, которая уже перестала кровоточить. – Мне жаль, что я не смогла умереть ради тебя. Ведь ты и сам знаешь, что я всегда была готова это сделать. Отдать тебе мою смерть, точно так же, как отдала жизнь. Мне жаль, что Джеки не удалось убить меня той ночью, когда погибло столько наших. Мне жаль, что я стала твоим главным разочарованием.

Она поворачивается к нему спиной. Рассматривает картину с лепестками.

– Все равно, вампир я или нет, правда?

Она бросает на него взгляд поверх плеча. Отблеск измученной души в глазах и сдавленный голос.

– Тебе всегда будет недостаточно. Тебе всегда будет недостаточно меня.

Питер молчит. Он уже какое-то время просто стоит, дрожа всем телом, его лицо напряжено. Слишком много эмоций во взгляде. Лицо краснеет, вены раздуваются от напряжения. Бедняге бы присесть на пару секунд. И выпить чайку с травами. Чтобы переварить услышанное.

Колетт смотрит на него с жалостью:

– Взгляни на себя, папа. Ты слишком много лет посвятил службе. Постарел. Я должна о тебе заботиться. Держать тебя за руку и прогуливаться вместе по вечерам. Не спрашивать себя каждый день, жив ли ты или уже умер, пока мы играем в кошки-мышки.

Она вздыхает и решает подойти к нему.

– Папа…

У сеньора Питера случается технический сбой. Он одновременно пытается сделать шаг назад, атаковать, отойти в сторону и заговорить, но вместо этого лишь бормочет какую-то бессмыслицу и странно двигается. В конце концов нож выскальзывает из его ладони на пол, а рука взлетает к сердцу, на лице гримаса боли. Он сжимает грудь, в глазах мольба о помощи, он пытается на что-то опереться, но его колени подгибаются.

– Папа! – Колетт хватает его прежде, чем он падает на пол, кладет его голову себе на колени. – Инфаркт! У него инфаркт!

Она пытается его реанимировать, чтобы завести сердце, и смотрит на меня.

– Вызывай скорую!

– Да, сейчас!

Я достаю телефон, пока она продолжает свои манипуляции.

– Папа, папа… Пожалуйста, – умоляет она его, а потом начинает рыдать.

Она замирает на секунду, чтобы наклониться к его груди и послушать. А затем закрывает глаза и всхлипывает.

– Если я не твоя дочь… Почему я все еще тебя люблю?