До приезда санитаров Колетт попросила у меня толстовку, чтобы прикрыть испачканный кровью свитер, а потом забралась в машину скорой помощи вместе со своим отцом, и они уехали в больницу.

Я смотрю на свою семью и хлопаю в ладоши.

– Что ж… кажется, знакомство отменяется.

Не то чтобы я был этому рад.

Выломанная дверь, пуля в грудь и скорая помощь… Можно сказать, наше знакомство с родителями прошло не так уж и плохо.

Когда через пару часов нам разрешают пройти в палату, сеньор Питер уже подключен к аппаратам, на его лице кислородная маска. Колетт сидит на безопасном расстоянии с потерянным взглядом.

Папа заявляет о нашем приходе, постукивая костяшками пальцев по дверной раме, и первым шагает в палату. Мы следуем за ним. Потому что семья Мюррей-Веласкес всегда передвигается в стае. Не хватает, правда, Постре, которую пришлось оставить в машине.

– Как он? – интересуется наш патриарх.

– В порядке, спасибо. Врачи говорят, он восстановится без проблем. Ничего серьезного.

Взгляд Колетт пробегает по каждой морщине отца. Она вздыхает и тихо говорит:

– Он так постарел…

Потом вспоминает о нашем присутствии и поворачивается к нам.

– А ты как? – спрашивает она брата.

Доме поднимает два больших пальца.

– Все супер.

За исключением того, что у него было эротическое видение с младшим братом в главной роли, о чем мы никогда больше не будем вспоминать. Никогда.

Мама стоит у двери, нервно барабаня пальцами по бедру, так что я прохожу вперед. Все затихают и смотрят на нас. Я сглатываю и иду к Колетт, сдержанный и неловкий.

– Цветы? – Она смотрит на мой букет с лукавым выражением лица.

– Ну, ты знаешь: чтобы он не умер. Мои цветы всегда работают.

Колетт смеется, а я подхожу еще ближе и прижимаю ее к груди. Слышу, как мама задерживает дыхание. Но когда Колетт обнимает меня в ответ, я кладу подбородок на ее голову, закрываю глаза, и все вокруг нас перестает существовать.

Я целую ее волосы, пытаясь передать всю свою поддержку и нежность.

– Я не знал, что твой отец жив.

– Я и сама не была уверена. С нашей последней встречи прошло слишком много времени. Я думала, мое местонахождение было слишком очевидно: в этом городе родилась мама. Думаю, несмотря на то, что я скрывалась, на самом деле я хотела, чтобы он меня нашел. А он не…

– По правде говоря, я думал, ты гораздо старше. На пару веков. Надо бы тебе крем против морщин поменять, а то этот не работает.

Мне удается ее рассмешить.

– Ах да, это… – встревает Доме, прокашливаясь, и мы отстраняемся. – Когда ты родилась?

– В шестьдесят третьем. В тысяча девятьсот шестьдесят третьем.

Доме присвистывает и бросает взгляд на наших родителей. Они ненамного моложе.

– Меня обратили, когда мне было двадцать шесть лет.

– Черт, это случилось в восемьдесят девятом. Всего за два года до моего рождения.

Доме быстро считает и одновременно что-то печатает на компьютере, сидя на подлокотнике дивана для посетителей… потому что он именно из тех, кто тащит ноутбук в больницу и не стесняется там работать.

– Так, значит, охотница, да? Ага! А вот и ты! Колетт Миллер.

Он показывает ей экран, и она, заинтригованная, подходит ближе.

– Да быть того не может, – смеется она.

Я подглядываю. На экране старое видео с шумом и черными полосами.

– Это же я! – показывает она с энтузиазмом на себя.

На ней кимоно, она передвигается по татами, сражаясь с партнером.

Доме гордо кивает:

– Архив Альянса, отдел в Оттаве.

– О Господи, это ведь!..

Она с нежностью проводит пальцами по изображению другой студентки. Снова смеется.

– А это Рокс и Нико!

– Ох, это, наверное, было больно, – хвалит мой брат ее последний удар. – А ты была хороша, да?

– Я до сих пор хороша.

Она делает высокомерное лицо, и Доме поднимает руки в жесте капитуляции, а потом показывает ей еще одно видео и фотографию на выпускной доске.

– Ни фига себе. Ты выпустилась в девятнадцать?

Колетт выпрямляется. Обычно охотники заканчивают учебу в двадцать один – двадцать три года.

Я не могу отвести от них взгляда: от нее и моего брата, сидящих рядом, совершенно спокойно копаясь в прошлом. Мне нравится. Видеть их такими расслабленными, в обычной жизни, и думать, что это возможно, что таким и может быть мое будущее. Колетт и моя семья.

– Слушай… а что это за пышная прическа и подплечники? – подначиваю я ее.

Она меня пихает.

– А ты, миллениал, молчи. Вы о моде ничего не знаете.

– Неудивительно, что твое поколение такое странное; тяжело было справиться с тем, что я вижу.

– Колетт? – беспомощный голос отца с блуждающим взглядом зовет ее, прерывая наш разговор.

Она встает, но не двигается, не решается.

– Колетт? – снова зовет он, поднимая руку с датчиком пульса.

– Я… я здесь, – отвечает она осторожно.

Его зрачки фокусируются на ней, и… он облегченно улыбается:

– Моя девочка.

Он жестом просит ее подойти поближе. Она подчиняется, все еще сомневаясь. Думаю, мы все задерживаем дыхание в ожидании.

– Я здесь, папа. – Она с нежностью берет его протянутую руку и подносит к груди.

Он закрывает глаза:

– Мне приснился кошмар… – Он медленно поднимает веки и озирается по сторонам. – А твоя мать? Анжела? Анжела?

Колетт берет его лицо в ладони, чтобы он посмотрел на нее и перестал шевелиться, пытаясь выглянуть в коридор.

– Она вышла пройтись с бабушкой. Скоро вернутся.

Сеньор Питер успокаивается и похлопывает ее по руке.

– Ладно, ладно. – Он вздыхает и, кажется, вот-вот провалится в сон, но вновь открывает глаза и смотрит с нежностью на Колетт. – Моя девочка… Как же ты выросла.

Он поднимает трясущиеся пальцы, и она, сдерживая слезы, нагибается, чтобы он смог дотронутся до ее лица.

– Красавица, вся в мать. В тебе всегда был ее свет. И вся моя ярость.

Держу пари, его губы чувствуют себя очень странно и неуклюже, когда расплываются в улыбке. Похоже, ему вкололи что-то очень сильное.

– Я так горжусь тобой, мой маленький серебряный кинжал.

Колетт всхлипывает, вытирает не успевшие пролиться слезы и сжимает руку отца, целуя его ладонь.

– Папа, мне так жаль.

– Ты о чем?

Она молчит, и он снова ей улыбается. Неуклюже гладит ее волосы:

– Моя девочка… Ты всегда была моей главной радостью в жизни.

Он зевает, хлопает глазами и перестает гладить ее волосы. Закрывает веки, и его голова наклоняется вбок. Он заснул.

Колетт отстраняется со звуком, напоминающим смесь стона и всхлипа, и закрывает руками лицо. Поворачивается к нам спиной, чтобы поплакать. Потом выпрямляется, вытирает лицо и целует отца в лоб, не торопясь, с любовью.

Затем отходит от него, и на ее лице появляется серьезное выражение. Воительница готова к сражению. Она идет к двери и окидывает нас взглядом.

– Пожалуйста, позаботьтесь о моем отце. Постарайтесь убедить его, что он уже слишком стар для этого.

– Эй, стой! Ты куда собралась? – Я подпрыгиваю, словно пружина.

Она смотрит на меня с жалостью:

– Исчезнуть. Как и всегда.

– Что? Нет!

– Хадсон. – Ее голос пытается меня остановить, едва я направляюсь к ней. Она качает головой и взглядом показывает на моих родных: – Это твоя семья. И мне в ней нет места. – Она переводит взгляд на своего отца и шепчет: – Даже в моей семье для меня нет места.

– Это не так!

Я беру ее за руку и поворачиваюсь к своим, умоляя о поддержке:

– Скажите ей!

Доме наблюдает за родителями. Они не говорят ни слова, а у него становится такое лицо, будто он что-то съел, и не знает, то ли в туалет бежать, то ли его вырвет прямо здесь.

– Хадсон…

Колетт пытается вырваться. Я не выпускаю ее руку, и ее взгляд просит ее отпустить.

– Из-за меня вы будете в опасности.

– Да ни хрена! Ты на хорошей стороне, Колетт. Ты только и делала, что прикрывала наши задницы!

– Что не отменяет всех тех ужасных вещей, что я сотворила. – Я пытаюсь прервать ее, но она не позволяет. – И я снова так поступлю. Поступлю, если Джеки того потребует. И вы станете первыми.

Джеки. И вновь это имя повисло между нами.

– Это еще что за хрень?

Дело не в том, что я ревную, просто не понимаю, как она может перестать быть собой и быть со мной из-за этого типа.

– Ты серьезно? – Я, значит, тут вывожу свою маму из себя, а она со мной вот как поступает. – Да брось, Колетт, что за фигня.

Она вырывает свою руку из моей ладони и с мольбой смотрит на моего отца.

– Объясните ему, – просит она.

Я перевожу взгляд с нее на него.

– Что объяснить?

– Вы же знаете, да? – она хочет удостовериться, и папа кивает.

– Что знает? – Я начинаю сходить с ума.

Колетт сжимает губы.

– Что я несвободна. – Она смотрит на меня и с жалостью улыбается. – Всю жизнь меня тренировали быть оружием. Оружием я и стала.

Она делает шаг навстречу мне и убирает челку с лица. На две секунды погружается в мои глаза. Потом закрывает свои.

– Поэтому я никогда не смогу тебя полюбить.

Она целует меня в губы.

Когда я хочу отреагировать, ее уже нет. Она исчезла. Передо мной осталась лишь пустота.

«Я никогда не смогу тебя полюбить».

Эти слова ранят больнее, чем пуля.