Ночью я не могу сомкнуть глаз. И все же встаю с кровати с четким решением в голове. Я захожу в библиотеку отца и встаю перед его письменным столом, за которым он сверяет информацию из разных кодексов.

– Я вынес свой вердикт.

Он снимает своей рукой размера XL очки размера XS, которые использует для чтения – да, я вам уже говорил, что это ужасно смешно, – щурится и, поморгав, внимательно на меня смотрит.

– Я про линию, которая отделяет добро от зла. И что важнее: наша сущность или же наши поступки. – Я делаю шаг вперед и расправляю плечи. – Я хочу быть фриком-задротом.

Бах. Произношу это с уверенностью.

Когда молчание затягивается и он не реагирует так, как ожидалось, я понимаю, что мне нужно прояснить для него кое-что:

– Я хочу помогать. Как ты. Как ты помог Рони. Как можно было еще помочь… Возможно… – Я развожу руки в стороны, стараясь придать важности своей речи. – Я хочу защищать своих так, как это делаешь ты. Как ты спас нашу семью при помощи заклинаний, которые не позволили тебе истечь кровью. Я не хочу больше видеть мир в черно-белом цвете. Хочу передвигаться в серой зоне. Потому что именно в ней и скрыта суть всего человеческого.

Я выдыхаю воздух, раздувший мои легкие, и смотрю отцу в глаза.

– Хочу, чтобы ты натренировал меня, как быть стражем.

А то вдруг он не до конца понял термин «фрик-задрот».

Папа встает. Чтобы посмотреть ему в лицо, мне приходится поднять подбородок. С другими людьми такого не происходит. Сделав это, я встречаюсь с удовлетворенной улыбкой, проглядывающей сквозь рыжую бороду. Он сжимает мое плечо, и меня накрывает волной гордости, которую излучают его глаза и этот жест. Я к такому не привык.

Я съеживаюсь, чувствуя себя маленьким мальчиком. Так всегда происходит, когда я рядом с ним. Вижу себя больше ребенком, нежели взрослым.

– Если я готов, конечно… – бормочу с поникшей головой.

Знаю, что не всем это дано. Вдруг я слишком много на себя взял. Вдруг я облажался, как бы сказала мама.

В конце концов, я всего лишь мальчишка, который думает одной-единственной извилиной. Что же я наделал? А что, если я его этим обидел? Ведь он ко всему подходит с особой серьезностью и скрупулезностью, учится всю жизнь. Как мне только в голову пришло сравнить себя с ним?

– Хадсон. – Он выдергивает меня из мыслей, вновь сжимая плечо.

Я поднимаю взгляд, боясь встретиться с его гневом. Но в его глазах я вижу лишь теплое приветствие.

– Ты готов.

– Потому что я твой сын? – сомневаюсь я. – Если это так, то я больше чем уверен, что эта часть наследства досталась Доме. Он гораздо более одарен. Он терпелив и умен, в отличие от меня. И ответственен. И…

Отец прерывает мой словесный понос:

– Потому что ты призвал анзу.

«Привлеченный болью разбитых сердец», – вспоминаю я слова брата.

– Что?

Я умудряюсь подавиться слюной и начинаю кашлять. Во-первых, из-за того, что мой отец может догадываться о том, что мое сердце разбито и, что еще хуже, из-за кого. А во-вторых, из-за его предположения, что именно я стал причиной того, что злющая ледяная метель с зубами оказалась здесь и чуть было не превратила нас в градинки.

Но папа почему-то улыбается:

– Я знаю, что ты его позвал. Ты спас мне жизнь.

– А! – Я с облегчением киваю.

Знаю, что вызвал его во время битвы. Я сконцентрировался на своей боли и… в этом и заключается «вызов», да ведь? Хотя это та же самая боль, которая привела его в этот город. Но, наверное, не я ведь один страдал? Если к этому прибавить боль одной могущественной вампирши…

Нет.

Не хочу думать о Колетт. Ни о том, больно ли ей. Ни о том, была ли наша общая боль настолько сильна, что вызвала ледяного демона, который смог бы разделаться с моей семьей и со всем городом.

Папа делает шаг мне навстречу и кладет руки на плечи:

– И потому, что ты чувствуешь силы тьмы.

Я в недоумении моргаю:

– Разве не все охотники это могут?

Он загадочно улыбается:

– Она привлекает тебя. Завораживает.

И вот теперь да: я снова думаю о Колетт. О том…

– Пульсирует в тебе.

Я отвожу взгляд и прокашливаюсь.

У меня зарделись уши, и я молюсь, чтобы отец говорил в общем, а не об одной конкретной дьяволице. Она настолько явно присутствует в моей голове, что я почти верю, что это можно прочесть у меня на лбу, что она звучит даже в моем молчании.

Но отец, кажется, ничего не замечает. Он поворачивается, чтобы оглядеть свои полки, возвращается с четырьмя толстенными книгами и кладет их на стол.

– Начнем?

Он радуется, как ребенок… Двухметровый ребенок с сильными ручищами, покрытыми рыжими волосами и веснушками. Я не могу не улыбнуться.

– Это делает тебя счастливым, правда?

Отец внимательно смотрит на меня:

– Я счастлив, когда ты счастлив, Хадсон. Когда счастливы мои дети. Неважно, что для этого потребуется.

Полагаю, в этом и заключается отцовство.

После того как я провел с ним, копаясь в книгах, рекордное количество времени, – думаю, за это мне могли бы вручить диплом магистра по задротству, – я встречаюсь с Мариам для того, ради чего я с девушками никогда не встречаюсь: поговорить.

И под «поговорить» я подразумеваю кое-что, чего ни разу не делал: сказать, что мне не хочется больше с ней встречаться в стиле «давай сегодня без одежды». Потому что это ненормально, потому что мое сердце и тело думают о другой.

И вот тут-то мы сталкиваемся с третьим пунктом, который тоже совсем не про меня: я не пускаюсь в объяснения. Обычно я позволяю счастливице самой решить, что она больше не хочет иметь со мной ничего общего.

Мариам все понимает. Особенно когда я говорю ей, что с той девушкой мы никогда не будем вместе, а значит, мы оба остаемся с разбитым корытом.

– Эм… Хадсон, это ведь не твоя двоюродная сестра? – спрашивает она и тут же себя поправляет: – Я имею в виду, что ты, разумеется, говоришь о ней. Но она ведь тебе не родственница? Не по-настоящему?

На ее лице появляется очень смешная гримаса отвращения, и я смеюсь:

– Нет, Мариам, она мне не родственница.

– Ну и слава богу.

Она с облегчением вздыхает, и это немного уязвляет мою гордость. Я, значит, решил с ней порвать, а ее беспокоит лишь мое возможное кровное родство, из-за которого я не смогу больше наслаждаться тем шикарным телом. В общем, мне не понять женщин.

Ну а если честно, я рад, что она так спокойно все восприняла. Мариам – чудесная девушка, и мы отлично провели вместе время.

Затем она предлагает мне утешительные объятия, и я ей за это благодарен. Честно.

Хотя это не спасает меня от холодного и одинокого возвращения домой. Как вообще люди живут без секса? Они мазохисты или как?

Когда я захожу домой, то вижу, как Доме в третий раз что-то хомячит на кухне. Да, с его телосложением быка, якобы зависимого от анаболиков, одним перекусом не обойтись. И лучше, чтобы в приемах пищи присутствовало много арахисовой пасты.

Я тоже щедро намазываю на хлеб пасту из открытой банки и сажусь рядом. Вздыхаю:

– Какое же говно.

– Арахисовая паста?

Он смотрит на меня с таким ужасом, словно я его капец как обидел. Клянусь, я начинаю беспокоиться за свое физическое здоровье. Он, похоже, только закончил тренировку, потому что все еще ходит с обнаженным торсом чернокожего игрока НБА, выставив на всеобщее обозрение отлично проработанные мышцы.

Если думаете, что я завидую, то, конечно же, нет. Не то чтобы я многие годы мечтал стать шкафом из красного дерева, как брат, вместо того, чтобы быть бледной книжной полкой.

– Да нет, не паста. Паста, как и всегда, хороша.

– А. – Он с облегчением вздыхает и расслабляется.

Да, несмотря на разный цвет кожи… все же мы братья. Еда важнее всего. Он оттяпывает приличный кусок от своего бутерброда.

– Так, а в чем тогда проблема?

Я снова вздыхаю:

– Да я про любовь.

Доме чуть не задыхается от хохота.

Вот и поделом ему, потому что потешаться над бедами несчастного младшего брата…

Когда он прокашливается, то улыбается мне, словно акула, с очень белыми и очень устрашающими зубами, заляпанными арахисовой пастой.

– Так, значит, ты все-таки влюбился…

– И совершенно зря. Влюбленность – тот еще отстой, – утверждаю я. – Смысла, блин, просто ноль.

Он снова смеется и хлопает меня по спине:

– Добро пожаловать в мир простых смертных, братишка.

Я показываю ему тот самый палец, который мама на полном серьезе грозилась отрезать и отдать на съедение зомби, если мы снова будем его использовать для демонстрации братской привязанности. Он хохочет еще громче.

– Так вот почему ты везде таскаешься с папой? Чтобы посмотреть, сможет ли он отменить заклинание?

– Я серьезно, кто вообще в добром здравии захочет чувствовать такое?

Доме качает головой и улыбается сам себе.

– А нам, что ли, дается выбор?

Я неохотно фыркаю и с ложкой набрасываюсь на пасту. Доме, видимо, понимает, что мне очень плохо, и даже не отчитывает за то, что я залезаю в его банку облизанной ложкой.

– А ты почему такой довольный?

Его улыбка становится еще шире.

– Я буду участвовать в экспедиции и поеду в Европу с другими молодыми охотниками со всего мира. Мы будем обмениваться знаниями и уничтожать всяких тварей. Папа нашел для меня эту программу.

Потому что «Я счастлив, когда счастливы мои дети. Неважно, что для этого потребуется» иногда предполагает разлуку с одним из сыновей. Я улыбаюсь. Доме и правда в восторге от этой идеи. И я еще более явно осознаю, насколько одиноко ему было, как сильно ему было нужно интегрироваться в большую группу и познакомиться с новыми людьми, пусть даже он ни на что никогда и не жаловался.

Теперь уже я хлопаю его по спине, рискуя вывихнуть себе палец.

– Очень рад за тебя, братишка.

Радуюсь, что поговорил тогда с отцом.

Но потом до меня доходит:

– Но это ведь значит, что вся ярость мамы, в ее худшие моменты, сосредоточится на одном из нас.

Акула с зубами, измазанными арахисовой пастой, вновь улыбается:

– Удачи с этим, бро.