Татуировку я не сделал. Пока. Но даже и так она не выходила у меня из головы целый день. Я начинаю сходить с ума. Потому что мы уже оказывались в этой ситуации, и я знаю, чем все закончится. Я буду слишком растерян, мы оба будем ужасно рисковать, моя мама убьет нас обоих.

Это не может повториться. Не должно.

Дерьмо латмурское. Я слишком сильно тру лицо, когда умываюсь после тренировки. Смотрюсь в зеркало и вижу в своих глазах растерянность и страх. Закрываю их и выдыхаю. Как я уже и говорил: полная задница.

Прекрасная и сексуальная задница, от которой я схожу с ума. Потому что у нее глаза, полные звезд, милая улыбка, а еще она вскидывает бровь, как никто другой на этой планете. Да уж, это движение бровей задает ритм созвездиям, оно способно устрашить небесных титанов.

Я снова несу чушь. И именно поэтому, чтобы убедить себя, что это просто задница, ничего больше, до наступления ночи я встречаюсь с Мариам. Чтобы напомнить себе, что я никому не принадлежу. Что я остался тем же, кем всегда был: свободным ублюдком, ищущим удовольствия, подпитывающим свое эго, удерживая высокую планку.

«Вот он я», – говорю я себе, когда заставляю ее стонать, словно музыкант, годами оттачивающий свое мастерство.

Однако моих ушей музыка не достигает, потому что у поцелуев Мариам нет вкуса ни пиццы, ни картошки. И уж тем более мороженого. И пусть она милая и приятная девушка без заморочек, которая, я знаю, тоже посмеялась бы над моими кулинарными метафорами, мне не хочется ей их объяснять. Нет желания.

Поэтому я прощаюсь натянутой улыбкой и быстрым поцелуем в губы, когда она спрашивает, не хочу ли я остаться на ужин.

В наше обычное время я снова на кладбище.

Колетт улыбается, увидев меня. А потом удивленно моргает, когда видит, что я несу в руках.

– Как я и обещал.

Я протягиваю ей букет хризантем, собранных по пути. Скромных, небольших. Одни из немногих цветов, растущих в эти холодные месяцы. Предвестники зимы. Мои хризантемы мягкого розового оттенка, подчеркивающего их бледность. Мне они кажутся красивыми и нежными. Похожими на Колетт, когда она улыбается и говорит о своем прошлом, когда я забываю о ее клыках и темноте, что ее окружает.

Потому-то мне и не стоило приносить ей цветы.

Но, полагаю, уже слишком поздно, потому что она их принимает с той же осторожной робостью, с которой я их дарю.

– Спасибо, – шепчет она, изучая мое лицо, не зная, как реагировать, словно ей нужно сначала разгадать меня, найти недостающую частичку, чтобы сложить пазл, который мы никак не можем закончить.

Я прочищаю горло, потому что ее пристальный взгляд заставляет меня нервничать… или потому, что я чувствую себя глупо из-за этих цветов, или же потому, что я и сам не знаю, какой частички нам не хватает. Наверное, той, из-за которой мы бы не взорвались в конечном итоге. Если, конечно, это возможно, ведь когда мы вместе, мы словно огонь и бензин. Обречены гореть.

Я поворачиваюсь к Постре, чтобы снять удушающее напряжение.

– Смотри, она тоже принесла тебе подарок. – И снова кашляю.

Мне удалось сделать так, чтобы моя девочка удержала на своем носу открытку, которую я заметил на витрине в одном книжном магазине этим вечером. Именно открытка виновата в том, что я принес Колетт цветы. На ней нарисованы шарики и крупно написано «Поздравляю!», а рядом – пустое место, чтобы я мог дописать причину поздравления. Колетт присаживается, чтобы взять открытку, и чешет Постре за ухом. Потом читает надпись и поднимает не одну, а сразу же обе брови, и смотрит на меня.

– «Поздравляю! Ты не умираешь!»?

Моя правая нога беспокойно выводит круги на земле.

– Да, из-за цветов. Потому что я тебе их принес… но ты не умираешь. – Поднимаю большие пальцы вверх. – Это важно.

Одна из ее бровей вернулась на свое место, в то время как другая так и остается в приподнятом состоянии.

– Хадсон… не знаю, хуже это или лучше, чем когда ты принес мне еду.

Ну конечно. Она ведь нежить, а значит, не может умереть, потому что… с технической точки зрения она уже мертва. Застряла на ничьей земле.

Я выхватываю у нее из рук открытку и комкаю ее, чтобы спрятать в задний карман брюк. Надо было дать Постре заполнить открытку, у нее бы и то лучше получилось.

Колетт смеется и смотрит на меня с жалостью.

– Неудивительно, что ты редко это делаешь.

– Да уж, – смущенно киваю я.

Вдруг я чувствую, как ее рука касается моего лица. Я смотрел в пол, поэтому не заметил, как она подошла. Поднимаю глаза и вижу ее улыбку. Она поднимается на цыпочки и целует меня в щеку.

– Цветы чудесные. Спасибо.

Возможно, дело в окутавшей нас ночи и тишине, которой объявляют войну сверчки, но в ее прикосновении, поцелуе и словах ощущается привкус близости, родства… в эту самую секунду я бы отдал за нее жизнь. А это, черт возьми, нехорошо.

Я накрываю ее ладонь своей, чтобы она не убирала ее, ведь мне так нравится ощущать кожей ее прикосновение. Ab imo pectore. Я целую ее ладонь и закрываю глаза, чтобы вдохнуть запах черной вишни. Едва открыв их, я вижу ее глаза, и мое сердце, отмеченное созвездиями моей семьи, вздрагивает. Я чувствую, как оно стучит, и у меня внутри все сжимается.

Ее взгляд разбивает меня на тысячи кусочков, а потом собирает воедино, оставаясь внутри. Очень глубоко.

Я слышу слова брата: «Тебе потребовалось каких-то двадцать восемь лет, чтобы обнаружить у себя сердце».

«Не так уж и плохо», – добавил он.

Да ни хрена.

Да, Колетт не умирает, а вот я немного да.

Поэтому я притягиваю ее к себе, беру ее лицо в руки.

– Черт, Колетт, – стону я прежде, чем прижаться к ее губам, чтобы не утонуть в захлестывающих меня волнах.

– Ты в порядке?

Она убирает мои волосы, чтобы изучить мое лицо, беспокоясь об отчаянии, которое передалось ей вместе с поцелуем.

– Нет. – Я качаю головой, закусив губу. Меня выдает одна слеза. – Я не в порядке.

Голос предательски ломается, и она вытирает мои слезы.

Разумеется, я не в порядке. Мне до усеру страшно. Потому что я все понимаю. Все ясно как белый день. Потому что, возможно, я уже давно это знаю, но только сейчас позволил себе это принять. Или, точнее, мне уже некуда бежать, и не осталось никаких оправданий.

– Колетт, – шепчу я ей, смотря в глаза. – Ты мой Ф…

Порыв ветра прорывается сквозь кроны окружающих нас деревьев, кружит листья, и мы оба чувствуем это. Следы Мариам в моих волосах и на коже; послевкусие ее кондиционера с банановым запахом и ванильным кремом для рук.

Я четко ощущаю эти запахи и знаю, что Колетт тоже. Она отступает, и ее взгляд тускнеет. Она делает вдох, и ее развитое обоняние хищника улавливает все остальное. Ласки и поцелуи.

Она отводит взгляд. Сжимает челюсть и кулаки.

– Колетт.

Я подхожу к ней, открывая рот, чтобы произнести первое, что придет в голову.

Но она не дает мне шанса. Ее взгляд бросает мне вызов.

– Побегаем?

Она бросает цветы на ближнюю могилу и, не подождав меня, срывается с места.

Я бегу за ней.

На этот раз она со мной не церемонится. Сегодня нет ни шуток, ни улыбок, ни лукавых взглядов. Сегодня она заставляет меня попотеть. Я смотрю лишь вперед, концентрируюсь только на самом беге.

Я задыхаюсь, как загнанная лошадь, мышцы ног горят огнем, но ей все же удается выжать из меня еще пару метров, прежде чем мы добегаем до нашей привычной цели. Когда я оказываюсь там, то пытаюсь улыбнуться ей, задыхаясь. Пресвятая Дева, кажется, меня сейчас вырвет. Она отталкивает меня.

– Если бы я на тебя охотилась, ты бы уже был мертв, охотник.

– К счастью, мне нравится, когда ты на меня охотишься, – пытаюсь отшутиться, напустив на себя самый игривый вид, который только могу позволить себе в данных условиях.

Ее лицо мрачнеет еще сильнее. Наконец она взрывается и говорит то, что давно должна была сказать:

– Пошел ты в задницу, Хадсон!

– О, это тоже можно устроить, если тебе в кайф. Этого мы еще не пробовали.

На мою улыбку она отвечает очередным толчком в грудь, словно ей хочется вытолкнуть меня из поля зрения. В раздражении с ее губ срывается ругательство:

– Ты!.. Ты!..

Она рычит и поворачивается спиной, готовая уйти.

– Я что, Колетт? – требую ответа, идя за ней по пятам, потому что меня достало, что она все время молчит и убегает вместо того, чтобы высказать мне в лицо все, что я заслуживаю. – Давай же, скажи!

Я бью себя в грудь, чтобы она поняла, что я здесь и готов принять ее слова.

– Во имя бороды Мерлина, первого стража, разозлись ты уже на меня!

Думаю, я тоже злюсь. Ужасно. На себя самого. На нее. На всю ситуацию. На то, что люблю ее и не люблю, что облажался теперь, когда наконец это осознал.

– Давай, выскажи мне, черт возьми, все, что я заслуживаю! Хватит позволять мне обращаться с тобой как с грязью!

Потому что на самом деле тысячи девушек, которые и пальца ее не стоят, закатывали мне скандалы за меньшие проступки. Ее отсутствие любви к себе меня просто бесит. Она должна знать, что достойна гораздо большего, чем какой-то придурок, как я. Она должна любить себя так же, как я люблю…

Я тяну ее за руку и вдруг оказываюсь на земле. Она применила идеальный захват.

Смотрю на нее снизу, в моем взгляде боль. И в этот момент, увидев ее в лунном свете, силуэт в темной спортивной одежде, с забранными в хвост волосами, я все понимаю. Карусель изображений, словно вспышки, мелькает передо мной:

Она сражается с гипорагной, используя мое копье.

Принимает смерть, решительно произнеся Sein zum Tode.

Казнит двух оборотней за их преступления.

Ее манера драться, уворачиваться и использовать оружие. Ее хитрость, удары ногами, хорошо натренированные рефлексы и прямая спина.

Pax tecum на могиле Рони.

Руны смерти и прощания на ее руках.

Серебряный кинжал против демона.

– Ты – охотница.

На секунду даже ветер останавливается после этой фразы, произнесенной вслух.

– Ты принадлежала Альянсу, – настаиваю я.

Вдруг все кажется таким ясным…

– Ты была одной из нас.

Она не меняет позы, я вижу лишь ее профиль. Затем она медленно поворачивается, ее взгляд сливается с темнотой ночи.

– Нет. – Тишина. – Я была лучшей.

Я встаю, отряхиваясь от грязи. Она вонзает в ночь каждое слово, как кинжал:

– Лучшим оружием Альянса, Хадсон. Его главной надеждой. Его гордостью. Самым блестящим будущим.

А вот теперь я слышу ярость. Она вибрирует в ее голосе, видна в сжатых кулаках. Колетт встает на расстоянии вытянутой руки. Дрожит.

– Сметать ночных тварей с лица земли было смыслом всей моей жизни. Я собиралась выйти замуж за охотника, почти такого же хорошего, как и я. Мы хотели завести детей и тренировать новых охотников, сильных, умных и смелых, для нашей благородной миссии. Мы бы чтили мою родословную, мой народ, мою семью.

Кровавые слезы стекают по ее щекам. Ее голос становится ниже.

– Мстить за смерть моей матери, истребляя тварей, которых я всегда так ненавидела. Одну за другой. Пока бы не избавилась от них всех.

– И что случилось?

Она горько смеется:

– Что случилось? Взгляни на меня!

Она сжимает кулаки, закрывает глаза и трет лицо в гневе, в отчаянии, будто хочет стереть все воспоминания. Затем продолжает рассказ:

– Я не справилась. Победа осталась за Джеки. – Она вырывает каждое слово из груди, будто вонзенные в нее колья. – Но меня не убили, нет. По мнению Джеки, я оказалась слишком хорошенькой, чтобы умереть.

Она вновь безрадостно смеется и выдыхает:

– Меня обратили. Я стала принадлежать Джеки. В этом и заключалась месть вампира. Гениальный ход. Мы охотились на стаю прислужников Джеки, в Париже. Полноценная охота, даже война. Мы проникли в сердце вампирского дома. Я забрала многих из этой стаи. Древних, могущественных вампиров, находившихся на службе у Джеки. А Джеки досталась я. Лучшее оружие Альянса превратилось в его худшего врага. – Она с яростью пинает камень. – Пятно на моей родословной. Позор моего народа. Стыд для них всех, потому что они не смогли меня поймать.

Она смотрит на меня, и я сглатываю. Чтобы вселить в меня страх, клыки не нужны.

– Я их убила, Хадсон. Всех своих. Такова была месть Джеки. – Она отводит взгляд и смотрит вдаль. – И мое вечное наказание.

– Поэтому ты и хочешь умереть, – шепчу я.

У меня пересохло в горле.

Ее улыбка становится жестокой.

– И ты даже на это не сгодился, охотник.

– Но я же послужил для тебя покаянием, разве нет?

– О чем ты? – моргает она.

– Катализатор всего того презрения, что ты чувствуешь к себе. – В моем голосе слышен упрек.

Она, кажется, не знает, что на это ответить, поэтому я ей объясняю:

– Брат сказал мне, что мы принимаем лишь ту любовь, которой, как нам кажется, достойны. Позволяем обращаться с собой так, как нам кажется, с нами должны обращаться. Если я тебе и нравился, то лишь потому, что ты считала, что достойна презрения. Поэтому позволяла мне возвращаться к тебе снова и снова. Поэтому согласилась на наш своеобразный договор. Потому что…

– Потому что никто больше не сможет меня полюбить? – заканчивает она за меня.

Ее улыбка высокомерна. Бровь презрительно вздернута.

– Не переживай, я уже давно это приняла. Ты не открыл для меня ничего нового, охотник.

– Нет, Колетт. – Я пытаюсь взять ее за руку, но она отмахивается. – Не надо так. Это неправда.

Я спрашиваю себя, почему мы говорим о ней, но в итоге разбивается мое сердце. Почему от холодности, с которой она о себе говорит, мне так больно. Почему осознание того, через что она прошла и как сильно страдает, вызывает у меня ярость.

– Не надо строить из себя хорошего парня, Хадсон. Тебе не идет. Ты и сам прекрасно знаешь, что я есть и что мне положено. Вот поэтому-то я тебя и выбрала.

– Нет. – Я перегораживаю ей дорогу, потому что она вновь пытается ускользнуть. – Это тебе не идет такое поведение. Скажи, что это неправда?

– Что конкретно?

Я бы предпочел, чтобы она была в бешенстве, кричала, чтобы каждое слово можно было списать на ярость. Потому что холодность, с которой она со мной разговаривает, обжигает. Стена контроля, которую она возводит между нами.

– Что ты так не думаешь. – Черт, в глазах щиплет, хочется что-то ударить. – Что я был для тебя не этим – грязной тряпкой, о которую можно вытереться.

– Нет, Хадсон. – В ее улыбке нет ни нежности, ни радости. – Ты был тем, с кем можно заняться легким сексом. С тобой не нужно было скрываться. Контролировать клыки, придумывать персонажа и его жизнь… Так же было и с Уильямом.

Наши взгляды встречаются. На этот раз они словно пересекаются на замерзшей пустоши. В ее глазах больше нет звезд, лишь бездонная пустота. Упоминание ее бывшего любовника настроения не улучшает. Особенно когда она сравнивает его со мной. Эту отвратительную пиявку, которую я обратил в пепел. А ведь она этому так радовалась.

– Серьезно, Колетт? Да ладно, что за хрень.

Потому что я надеюсь, что был чем-то большим. Я не могу быть настолько ничтожным, если она для меня значила так много. Так много, что я был готов предать свою семью и все то, чем я являюсь.

Она вновь говорит, чтобы еще сильнее разбередить открывшуюся рану:

– А разве для тебя я была чем-то другим? Тебе не нужно было лгать и изображать любовь, которую ты никогда не сможешь почувствовать…

Я не отвечаю. Она разворачивается, бросает взгляд на меня через плечо:

– Помнишь, что ты мне сказал? «Не приближайся ко мне»? Теперь я говорю тебе то же самое. Посмотрим, сможешь ли ты хоть раз в жизни сдержать слово.

И вот теперь она действительно уходит.

Видите? Думаю, потому-то я и не люблю дарить цветы. Так себе инвестиция.