Я знал, что эта улыбка означала «да».

Ладно, я все-таки не был до конца уверен, поэтому пришел весь на нервах, задаваясь вопросом, не веду ли себя как идиот. Постре бросала на меня взгляды, мол, «Ты чего напрягся, бро, я не чую никакой угрозы», и терлась о бедро, пытаясь успокоить меня и продемонстрировать свою безоговорочную поддержку.

Но потом, пройдя пару тревожных кругов – ведь мы пришли раньше – и увидев, что она все же здесь, я улыбаюсь. Душа поет, и я понимаю, что все это того стоило. И сомнения, и ожидание, и поиски… или же разрешение, чтобы она меня нашла.

Не переставая улыбаться, я иду ей навстречу. Наши пальцы переплетаются. Случайно, ненароком.

Я поглаживаю пальцем тыльную сторону ее ладони:

– Ты пришла.

Она тоже улыбается. Пожимает плечами, будто не придает этому особого значения. Я смотрю на нее и… черт. Надо бы понять, когда я перешел от «Хочу трахать ее, пока у меня не отпадет член» к этому ощущению нежности, которое наполняет меня, от которого хочется крепко обнять ее, запустить пальцы в ее волосы, вдыхать запах, целовать в макушку… а потом, разумеется, трахнуть. Потому что это дивное тело в такой близости от моего ожидает лишь одно. Но сначала мне хочется ее обнять, убедиться, что улыбка никогда не сойдет с ее лица. С нежностью, с…

Я резко выпускаю ее руку и прокашливаюсь, отводя взгляд.

Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься.

Она не замечает, потому что как раз присела, чтобы поздороваться с Постре, погладить ее по голове. Хоть выражение моего лица и стало серьезным, я не могу не улыбнуться, глядя на них.

«Мои девчонки», – думаю я с нежностью.

И тут же снова становлюсь серьезным. Нет. Они не мои девчонки. Не во множественном числе. Дьяволица не…

Она поднимает голову, все еще сидя на корточках рядом с Постре, и улыбается мне. Ее глаза полны звезд. А я чувствую тяжесть всего мира на своих плечах.

Вновь трусливо отвожу взгляд. Сглатываю. Стоило бы сбежать, но я не хочу.

– Побегаем? – предлагаю я, все еще боясь на нее взглянуть.

Она кивает, и мы бежим. Я не могу собраться, смотрю на землю, и она пользуется моментом, чтобы столкнуть меня с дороги, как раз когда мы вбегаем в лес вокруг кладбища. Я моргаю, пытаясь понять, что произошло, пытаясь сосредоточиться. Она смеется и показывает мне язык.

– Будешь двигаться с такой скоростью – тебя черви сожрут, – издевается она и припускает дальше, а Постре рядом с ней, потому что моя собака обожает выпендриваться, ей нравится всегда быть первой.

Колетт удается меня рассмешить, и я бегу за ней. Она не собирается мне подыгрывать и, едва я до нее добегаю, тут же ускоряется. Я тоже ускоряюсь и пробегаю мимо.

Потом она обгоняет меня.

Так мы и бежим: обгоняя друг друга, подначивая, останавливаясь, чтобы понять, где соперник, пытаясь его обдурить и вновь обогнать.

Мы добегаем до поляны около речной заводи, чьи темные воды разливаются до самого горизонта, окутанные туманом под лунным светом.

Я не могу восстановить дыхание, но чувствую адреналин, дофамин, тестостерон и все эти гребаные гормоны, от которых может разгореться желание. Я прижимаю к себе Колетт, потому что эта нежность, которую я упоминал ранее, все еще внутри меня, но… желание взять ее оказывается сильнее.

Гораздо сильнее.

Потому что вид этой очаровательной попки, мелькающей передо мной, – настоящее преступление против моих яичек. Ее улыбка, тело в спортивной форме и грудь просто просятся ко мне в руки. Ее запах и близость…

Я наклоняюсь к ее губам и останавливаюсь в миллиметре от них. Соберись, соберись…

Она просила меня прекратить эти игры.

Я просил себя не подводить семью.

Наши взгляды встречаются.

Мы смотрим на губы друг друга.

Мы стоим, не двигаясь, чувствуя, как сгущается воздух.

Я вглядываюсь в ее лицо. Черт, она заслуживает большего. Заслуживает того, кто устелет ее кровать розами и гордо возьмет за руку.

А потом я пытаюсь вспомнить, что она такое. Ее клыки. Кровь, стекающую по подбородку. С каждым разом этот образ становится все более размытым. С каждым разом я все больше теряюсь.

«Добро и зло идут рука об руку».

Любовь и ненависть тоже.

Но я не хочу думать о любви. Не с ней. Не могу себе этого позволить.

Я отпускаю ее. Делаю шаг назад, мои челюсти сжаты.

– Твою мать! – Я в раздражении провожу рукой по волосам. – Это полная задница.

– Что?

– Ты – моя пицца или картошка, Колетт.

– Что? – повторяет она, с каждой секундой выглядя все более потерянной.

– Да, моя пицца или картошка, и этим ты меня просто убиваешь.

Она удивленно приподнимает бровь.

– Это из песни одной испанской группы, – объясняю я. – Пара придурков сняли видео в гараже и загрузили в Сеть, а я его нашел. Хотя, кажется, сейчас они стали популярными и даже поедут на «Евровидение». В песне они разговаривают с матерью, которая спрашивает, что они хотят на ужин: пиццу или картошку. А раз оба эти варианта ужасно вкусные, выбрать они не могут!

Я с чувством размахиваю руками, как и всегда, когда говорю о еде, чувствуя необыкновенное родство с этими несчастными музыкантами перед лицом одного из важнейших решений в жизни.

– И этот выбор их просто убивает. А ты, Колетт, убиваешь меня, – перед тем как воскликнуть в раздражении, я взъерошиваю себе волосы. – Потому что я хочу тебя съесть!

Мы смотрим друг на друга.

– Так заканчивается песня, – объясняю я.

– То есть… – хмурится она. – То есть они хотят съесть свою маму?

– Что? Нет! – Я смотрю на нее так, будто у нее крыша поехала.

– Но ты сам сказал, что они с ней разговаривали.

– Твою мать, Колетт, сосредоточься! Я говорю про тебя! Я хочу съесть тебя! Потому что ты – моя пицца или картошка.

Я наконец понимаю истинное значение песни, над которой хохотал с Доме, не понимая всю глубину чувств.

– Ты – и то и другое.

– Пицца… и картошка.

По ее лицу видно, что она изо всех сил пытается понять меня.

– Именно. Вместе. Удержаться невозможно. И ты, блин, убиваешь меня, просто убиваешь. Ты ведь знаешь, что я никогда не шучу насчет еды, правда?

Как истинный Телец, я горжусь своей страстью к еде.

– Класс, это лучший комплимент, что ты мог придумать.

Я хлопаю в ладоши:

– Именно!

– Ну да, потому что есть мужчины, которые дарят тебе цветы, а есть те, кто сравнивает тебя с… пиццей.

– Ты хочешь цветов?

Я с уверенностью делаю шаг навстречу и беру ее за руку:

– Я принесу тебе цветы.

– Нет, я…

– Все, что попросишь, – настаиваю, потому что, кажется, я совсем потерял голову.

Откровение из песни сильно меня поразило. Я задумчиво качаю головой.

– Я никому никогда не дарил цветов. – А сейчас мне даже хочется это сделать! – Разве что только тому, кто был при смерти. – Я вспоминаю тетю Роситу в больнице. – А потом эта гадина не умерла. – Она все еще на этом свете, живет-поживает и разводит неопытных юнцов в карты.

Колетт отпускает мои руки и закрывает лицо, хохоча.

– Хадсон…

– Святой кол, как же мне нравится, как мое имя звучит у тебя на губах.

Видите? Вот поэтому-то я и настоящий мудак. Потому что мне уже следовало ей обо всем рассказать.

Мы встречаемся взглядами. Ее губы чуть приоткрыты, словно просят, чтобы их укусили. Если у меня еще оставались какие-то сомнения, то теперь они улетучились.

– Ладно, хватит о цветах. – Я встаю перед ней на колени. – Клянусь всеми святыми клятвами Альянса, Колетт, я от тебя без ума. Хочу тебя прямо сейчас. В сию же минуту. Прямо здесь. Ты не хочешь цветов, и я уже понял, что приносить тебе еду тоже не стоит, но…

Я лукаво улыбаюсь ей и трусь носом о ее промежность.

– Я могу тебя съесть. – Приподнимаю брови. – Что скажешь, моя пицца или картошка?

Я вновь втыкаю нос и стону.

– Я же знаю, тебе это нравится. – Улыбаюсь ей с лицом полным фальшивой невинности. – Ужин в качестве перемирия?

Провожу языком по губам, а Колетт настолько ошарашена, что не может сдержать смех. Это хороший признак. По опыту могу сказать, что смех – это всегда хорошо. Означает: «Продолжай, мачо, мои трусики уже намокли».

– Ты невероятный.

– Знаю, – принимаю комплимент и улыбаюсь ей. – А мой рот еще лучше.

– Но не настолько хорош, как твое жонглирование метафорами для соблазнения, да ведь?

Она не отходит, поэтому я провожу тыльной стороной руки между ее ног и стимулирую ее большим пальцем. И понимаю, что ей это нравится, когда вижу, как она слегка прикрывает глаза и тяжело дышит, откинув голову назад.

Я снова улыбаюсь, приписывая себе полбалла… и потому что мне нравится смотреть, как она наслаждается. Я продолжаю ее трогать и понижаю голос:

– Ну так… что? Просто так. Не обязательно что-то делать потом. Все ради тебя. Первый шаг к тому, чтобы начала обо мне думать как о твоем любимом мудаке.

Немного отстраняюсь, ожидая ответа. Черт, да я уже весь завелся. Если она скажет «нет», то я буду мастурбировать до потери пульса, думая об этом моменте.

– Небольшая дружеская услуга, – резюмирую я.

Я ведь вам говорил, что хочу быть ее другом? Видите, я очень стараюсь.

Вопросительно смотрю на нее. Она смотрит на меня.

– Друзья? – поднимает бровь.

– Лучшие, – заверяю я ее.

Она в раздумье закусывает губу. А затем очень медленно, застенчиво кивает.

– Да! – радостно восклицаю я и прижимаю ее к ближайшему дереву. – Я с тобой, дьяволица, сотворю чудеса!

Она смеется над моим энтузиазмом и поспешностью, с которой я срываю с нее брюки и нижнее белье, оставив только кроссовки, чтобы ей не пришлось стоять босиком на земле.

Я вновь провожу по ней тыльной стороной руки и… м-м-м. Чувствую, что она вся влажная, и от этого по моему телу пробегает разряд.

Я прикусываю губы и молюсь всем тем богам, которые только захотят меня услышать.

– Не знаю, как ты это делаешь, дьяволица, но я в восторге.

И я прекращаю болтать, потому что для моего рта появились дела поважнее. На этот раз я не стану молоть чушь.

Я облизываю ее сверху донизу, надеясь, что ее губы раскроются для меня, и полностью отдаюсь этому удовольствию. Она дрожит и стонет, цепляясь за дерево, к которому прислонилась. Видите? Да я охрененный друг!

Отстраняюсь лишь на секунду, чтобы сказать, как сильно наслаждаюсь этим моментом:

– Черт, ты мое самое любимое лакомство.

– Ну, я уже что-то немного запуталась, – вырывается у нее сквозь стиснутые зубы, потому что я уже вернулся к своей работе. – Я вроде как была десертом? – Она испускает стон. – Ты же говорил, что лучше десерта ничего нет.

– Ладно, договорились, ты – десерт, – быстро заключаю я, чтобы не отвлекаться.

– Но десерт разве лучше, чем пицца и картошка, вместе взятые? – выдыхает она с удовольствием, ее ногти царапают кору. – Не хочется снижать свою категорию.

– Тогда ты будешь мороженым из пиццы и картошки.

Ее ноги начинают дрожать, и она запускает пальцы в мои волосы, просит продолжать.

– Ладно, – говорит она, тяжело дыша. – Мороженое из пиццы и картошки.

Клянусь вам, это самое оригинальное, что когда-либо говорила мне девушка во время оргазма.

Я все еще прижимаюсь ртом к ее телу, пропитанный ею, не могу сдержаться и начинаю хохотать. Смотрю на нее – она тоже смеется. Хохочет по-настоящему, смехом, который сотрясает все тело, не оставляя места изяществу. Наши глаза встречаются, пока мы хохочем от души. Учитывая ситуацию, это самая странная беседа из всех, что у меня были, в то же время она не лишена смысла и принадлежит лишь нам двоим.

Я встаю и провожу рукой по губам, чтобы вытереть их, а затем хватаю ее и целую, просто потому, что хочу этого. Потому что мне нравится тонуть в этих губах, зажимая ее тело между собой и деревом.

Отстраняюсь, чтобы отдышаться, и пробегаюсь взглядом и пальцами по ее лицу, убирая выбившиеся из хвоста волосы. Мне кажется, я могу смотреть на нее бесконечно. Каждый раз я обнаруживаю новую деталь, которая делает ее еще красивее. Черта, с которой я уже был знаком, но которая вдруг захватывает все мое внимание. Я хочу созерцать эту черту, изучать, познавать, а потом вновь вернуть ее в карту линий дьяволицы, моих любимых, чтобы потом пробегаться по узнаваемым тропам.

– Где ты родилась? – неожиданно спрашиваю ее.

Просто так.

Она отвечает не сразу, будто сомневается, будто ей сложно возвращаться в прошлое. Возможно, оно слишком далеко. Поэтому, когда она наконец шепчет ответ, он звучит как подарок:

– В Оттаве.

Логично, не так уж и далеко отсюда.

– Ты канадка?

Она кивает, и я дрожу. Целую ее в шею, заставляя извиваться от щекотки, и прижимаюсь еще сильнее к ее телу.

– Ох, детка, ты даже не представляешь, как меня это заводит, – стону я в ее кожу.

Она хихикает, пытаясь прикинуться невинной овечкой.

– И по-французски говоришь?

Я закусываю мочку ее уха, не отстраняясь ни на сантиметр.

Теперь она облизывает мне шею, от чего по коже бегут мурашки, а потом мурлычет в ухо:

– Oui[15].

Я целую ее в губы, мои руки сжимают ее задницу.

– Блин, каждое новое открытие о тебе заводит меня еще сильнее, – бормочу я беспомощно.

Как то, что она оценивает мои кулинарные метафоры, а секс с ней может быть веселым, не теряя при этом дикости. Думаю, это-то и называется «союзом душ». Когда знаешь, что другой будет тебя поддерживать, какими бы сумасшедшими твои идеи ни казались другим. Когда вы находитесь в пространстве, где можете быть сами собой, без осуждения и упрека.

– Хадсон.

– А?

– Мне кажется, физически невозможно возбудить тебя еще сильнее, чем мне это уже удается.

И я бы мог сказать ей, что она слишком много о себе возомнила, если бы не тот факт, что моя эрекция в данный момент упирается ей в живот, умоляя взорваться внутри нее.

– Это может навредить твоему здоровью, – добавляет она, выписывая круги бедрами, доводя моего товарища до предынфарктного состояния.

Как и всегда, она права, потому что, скорее всего, одно из моих яичек вот-вот лопнет. А может, и сразу оба.

Даже спорить не буду.

– Так вылечи меня, – умоляю я, осыпая ее шею поцелуями.

Она замирает, словно обдумывает сказанное. Я отстраняюсь и провожу рукой по волосам, пытаясь успокоиться.

– Ладно, ладно. Я сам сказал, что после нам не обязательно делать что-то еще. – Я отступаю, подняв руки вверх, стараясь на нее не смотреть, потому что стоит мне это сделать… – Я человек слова.

Потому-то я никогда и не обещаю ни вечной любви, ни что секс повторится.

– Давай, иди сюда.

Теперь уже ее руки и губы зовут меня.

– Ты же понимаешь: то, что ты всегда, как и я, хочешь секса, означает лишь одно – ты больна, – говорю я, целуя ее в губы. – Ужасно больна.

И я знаю, что Колетт поднимет бровь, за секунду до того, как она это делает.

– А ты что, получается, здоров?

– Я к своему диагнозу привык.

Я пожимаю плечами и прижимаю ее к себе, чтобы снова поцеловать.

– Но не беспокойся, я принимаю тебя такой, какая ты есть. Со всей твоей нездоровой тягой к сексу. Даже несмотря на то, что мне тяжело с ней справляться.

Диагноз поставлен, лекарства нет, так что нам не остается ничего другого, кроме как отдаться нашему недугу. Мы целуемся, трогаем друг друга, одежда начинает мешать. Я и глазом не успеваю моргнуть, как уже пробираюсь внутрь, приподняв ее задницу, чтобы она обхватила ногами мои бедра, прижавшись к нашей верной опоре – дереву. У него мы так и не спросили, хочет ли оно быть частью нашего приключения.

Я стону от удовольствия, когда чувствую, как она, теплая и влажная, принимает меня. Сжимаю зубы, прижимаясь лбом к ее лбу.

– Боже, храни Канаду, – рычу. – Я сделаю себе татуировку с ее флагом.

– Кажется, у тебя уже не осталось свободного места.

– Найдем.

Без сомнения, Канада это заслужила.