Спустя две ночи мы стоим на кладбище, сражаясь с бешеным вихрем, ледяным и очень злым. Чертов сукин сын.

По правде говоря, вся эта история с анзу вышла из-под контроля.

Мы знали, что он появится, и папа подготовил территорию: хотел попытаться по максимуму сгустить его энергию, с помощью ритуалов заставив его стать более телесным, потому что… сами понимаете, бороться с ветром не так-то просто.

Несмотря на хмурое мамино лицо и тот факт, что она всю оставшуюся жизнь будет держать его в ежовых рукавицах, она все же позволила отцу переговорить с дьяволицей. Пока они беседовали, я наблюдал за ними издалека, стиснув челюсть. Отец попросил дьяволицу увести гуля на эту ночь с кладбища, чтобы мы могли использовать его в качестве поля боя, щедро снабженного защитными символами и сдерживающими пентаграммами без вмешательства посторонних злых существ.

Она согласилась помочь, и теперь мы остались на кладбище одни. По всей видимости, на нашего демона ей совершенно наплевать. Мы переглянулись после ее короткого разговора с отцом, затем она развернулась и ушла. На нас ей тоже совершенно наплевать.

И вот мы здесь: семья Мюррей-Веласкес и Постре сражаются с ледяными лезвиями, движущимися на всех пара́х и хлещущими ледяными потоками. Мне кажется, я успел разглядеть пару ледяных глаз. Насыщенного синего цвета, устрашающих, острых. Недосягаемых.

У демона нет ни одной более-менее твердой части тела, поэтому всадить оружие, как того требует Богоматерь Божьего Провидения, попросту невозможно. Его не за что ухватить. Некуда ранить. Нет того, что можно было бы отрезать. Закутавшись по самые брови, я чувствую, что просто борюсь с ветром, который пробирается под кожу, перехватывает дыхание, а вместе с ним забирает желание жить.

Это ужасно бесит. Он играет нечестно.

А, да, еще у этой твари есть зубы. Осколки ледяных сосулек, которые появляются из ниоткуда, режут твою кожу и вновь исчезают.

Я же говорил: та еще сволочь. Неуязвимый. Тот, кого невозможно убить.

Не знаю, в какой момент мы это поняли. Мне кажется, осознание сошло на всех нас одновременно. Мы не сможем с ним справиться. Он слишком силен.

Наши удары и ярость иссякают. Мы обмениваемся взглядами, в которых читается поражение. И страх.

Мы оказались в пасти у демона, и сейчас он нас сожрет.

Мы это знаем. Эту битву нам не выиграть. Мы прощаемся друг с другом, не говоря ни слова. Мы проиграем, но сделаем это вместе. Бежать смысла нет. Доме, мама и я понимаем это.

А вот папа – нет.

Думаю, он считает, что несет ответственность. Думаю, на его месте я поступил бы так же. Если бы я нашел своего Фрэнка и завел бы с ним семью.

Он хочет выиграть нам время. Шанс на побег. Поэтому отец встает в центр круга призыва и начинает твердить заклинания с удвоенной силой. Он использует гэльский – для обращения к ледяному демону этот язык эффективнее латыни, потому что он им ближе. Его голос звучит твердо, на лице написана решимость, но мы слишком хорошо его знаем. Видим, как напряжена его спина, как сильно он стиснул зубы, как капли пота стекают по виску, несмотря на то что здесь чертовски холодно.

Отец держит в руках морозильную камеру, которую мы подключили к генератору, установленному в машине.

Он тащит за собой кабель, и весь его образ древнего мага рушится, я знаю. Но лучшего контейнера для анзу мы не смогли придумать. Он должен напоминать природу демона, только так он сможет его привлечь.

Мы напрягаемся, когда видим, как отец выносит морозильник. Потому что, хоть он и продолжает декламировать заклинания и держит камеру так, словно в ней заключено спасение мира, мы-то знаем, что недостаточно ослабили демона для его поимки. Нам нужно было сначала истощить его силы, а уже потом доставать морозилку.

Отец спешит.

Он отвлекает демона.

Он приносит себя в жертву.

Это тут же срабатывает.

Демон слышит его зов и издает яростный рев, который режет наши барабанные перепонки. Он собирается в ледяную воронку. Его порывы ветра хлещут меня по лицу там, где маска не прикрывает кожу, и бешеный толчок ледяной энергии выталкивает нас из круга призыва.

Постре бежит ко мне с заливистым лаем и касается моего лица замерзшим носом. Я быстро моргаю, стряхивая кристаллики льда с ресниц, и сквозь метель, вынуждающую опустить лицо, вижу ее – ледяную лапу, которая обрушивается на отца, нанося ему сокрушительный удар.

– Папа! – кричу я, вставая на ноги.

Я вижу кровь, открытые раны на его теле. Но даже после этого отец не отступает. Держит морозильник и шепчет заклинания.

Мама тоже кричит и бросается на демона. Мы все бросаемся. Но он слишком силен, мы не можем добраться до центра воронки. Мы лишь царапаем его след, едва пробиваясь вперед.

Папа покачивается. Он теряет слишком много крови.

Мы удваиваем усилия, но все без толку. Порывы ветра с ледяными лезвиями отталкивают нас, нам не за что ухватиться, некуда бить. Мамины пули здесь бесполезны. Мои клинки тоже. Я понимаю, что плачу. Это слезы сына, не готового хоронить отца, пусть даже вся моя жизнь – это подготовка к собственным похоронам.

Мне необходимо сейчас же добраться до ядра анзу, сконцентрированного перед отцом, которое морозильная камера не сможет поймать, как бы похожа она не…

И тут меня осеняет.

Отец падает на землю. Демон нависает над ним, готовится насладиться победой, игнорируя нас, словно мы мухи, которых он отпугивает своими порывами ветра.

Я стою у него за спиной, начинаю двигаться так быстро, как могу. Когда понимаю, что дальше мне не продвинуться, я упираюсь ногами, чуть опускаю голову, чтобы защитить лицо, и достаю халади.

Выдыхаю. Резко, с силой всех тех чувств, что я держал под замком все эти дни, позволяя им расти в тени, чтобы в нужный момент они накрыли меня с головой. Я думаю о Колетт. О ее улыбке и глазах, полных звезд, о ее счастливом и игривом выражении лица во время бачаты. О ее серьезном, надменном, полном решительности лице, когда я сказал, что не хочу ее больше видеть. Ее сжатые кулаки, доля секунды перед тем, как она кивнула и приняла тот факт, что наши судьбы больше никогда не пересекутся. Без лишних вопросов. Одним лишь взмахом ресниц. Холод моей кожи, который больше не горит от ее прикосновения.

Мечта о серебре и черноте, превратившаяся в пепел.

Горечь ее воспоминания на языке.

Холод призраков наших совместных воспоминаний.

Кристаллы снега кружатся вокруг меня вихрем, заставляя закрыть глаза. Я открываю их – демон стоит передо мной. Он жаждет «боли разбитых сердец».

Ну что, братишка, я, как видишь, тоже не промах, учу конспекты. Ну или, по крайней мере, вспоминаю в нужный момент слова Доме.

И вонзаю клинок в ледяное сердце демона.