Ну то есть я пытаюсь это сделать.

Потому что демон не такой уж и дурачок. Он материализуется передо мной с жуткой улыбкой из сосулек, его грудь касается моего оружия. Все, как я и рассчитал. Но его ледяная рука хватает мою, удерживает ее.

Собираю все силы в кулак, но ледяная хватка демона останавливает кровообращение. Еще немного, и я лишусь конечности. Стиснув зубы, концентрирую все свои силы и направляю лезвие в его сторону. Еще чуть-чуть. Я словно пытаюсь сдвинуть глыбу льда.

На долю секунды я замечаю сквозь его полупрозрачное тело серебряный блеск. И он тут же выгибается назад, его хватка ослабевает, и вот теперь-то я вонзаю свой халади в его грудь.

И анзу взрывается.

Дальше все происходит слишком быстро.

Из последних сил папа читает заклинание, способное остановить кровотечение. Благодаря этому мы успеваем прижечь раны нитратом серебра, работая с точностью и хладнокровием людей, которые рождены, чтобы бороться за жизнь ночь за ночью. А потом, как самый быстрый водитель из всех, я несусь в госпиталь, и там врачам удается стабилизировать папино состояние.

Когда маму убеждают, что жизни ее мужа ничего не угрожает, она смотрит на меня глазами, полными гордости, хвалит за то, что я расправился с анзу. Доме тоже поздравляет меня, заключая в крепкие объятия. Сколько лет я сам смотрел на него так же, с восхищением, как хотел хоть немного быть похожим на него. А теперь – это в его глазах сверкает гордость за меня. От этого меня захлестывают эмоции.

И теперь у меня появился еще один шип. Крупнее других. Мама поиграла с линиями, чтобы придать татуировке особенный оттенок – ледяной. Не совсем шип, а скорее сосулька, чтобы я ни за что не забыл свой триумф, из-за которого мама целую неделю ходит с раздутой от гордости грудью и улыбкой, на которой написано: «Это мой сын». Она рассказала о том, что случилось, всему Альянсу, и до меня дошли официальные поздравления. И за вампира, с которым я разобрался в одиночку, тоже. Если уж хвастаться, то по полной программе.

И все же, когда я смотрю на этот шип, улыбнуться не получается. Я-то знаю, почему он появился у меня на руке. Из-за кого. Это память не о победе, а о потере. Подтверждение, что я оставил окно открытым, и в мое сердце пробрался холод.

Мне следовало получше закутать сердце. Я и подумать не мог, что оно способно простудиться.

И вот еще что: когда я разглядываю свою татуировку, я вспоминаю о серебряной вспышке, настигшей анзу чуть раньше моего клинка. Это тот самый удар, который его и обезвредил. Из-за метели было ничего не видно. Я думал, это Доме, но нет. Он бы сказал. Папа лежал на земле, мама была рядом с ним. Кто-то нас спас. Спас меня. А все почести достались мне.

Я чувствую себя самозванцем.

Замечаю, что папа пристально наблюдает за мной, стоит мне вести себя тише и не так активно, как обычно. Его светлые глаза умеют читать секреты, что не слетают с губ, и это ужасно меня нервирует.

Мы решаем взять несколько дней отдыха, чтобы физически и морально восстановиться. Папа, которому был прописан строгий покой, посвятил эти дни изучению сотни древних кодексов. Когда дело касается разгадки тайн, ему, кажется, всегда мало.

Несколько ночей спустя я сопровождаю его на первый после атаки демона обход, чтобы размять ноги и подышать ночным воздухом, который каким-то образом нас подпитывает. Охотнику просто необходимо чувствовать лунный свет на своей коже и оружие в руках.

В итоге мы оказываемся на кладбище. Полагаю, что и это нам тоже необходимо. Запах гранита и кипариса. Шепот смерти.

Вдруг отец направляется к дьяволице, и я понимаю, что, возможно, наш сегодняшний обход был не таким уж и обычным. Остаюсь в стороне и рисую носком круги на земле. Мой взгляд, полный стыда и страха, направлен в пол. Я делаю вид, что не обращаю на них внимания, а на самом деле прислушиваюсь к беседе.

– Я нашел ритуал для ее освобождения, – сообщает отец.

Они оба разворачиваются к девочке-гулю. После столь длительного отсутствия Постре встретила ее радостным лаем и виляющим хвостом, а потом обнюхала ее и начала облизывать. На лице гуля появляется подобие улыбки, и они вдвоем отправляются поохотиться на мелких грызунов.

Колетт поджимает губы и сглатывает.

– Она будет страдать?

– Не должна. Это мирный ритуал. Призыв к покою и вечному отдыху.

Несколько секунд она смотрит на него, а потом кивает:

– Когда?

– В новолуние.

– Значит, через два дня.

– Да.

Хоть в этом и нет необходимости, Колетт делает глубокий вдох и вновь кивает:

– Хорошо.

Папа чуть склоняет голову и уходит. Я пытаюсь сдержаться, но все же поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее, и по моему телу проходит разряд, когда мы встречаемся взглядами.

Ее – темный, бездонный, полный печали. Я понимаю, что она, возможно, скоро потеряет самого близкого друга.

Когда я следую за отцом и посвистываю Постре, чтобы она шла за нами, я чувствую, как мою грудь сдавили одиночество и печаль Колетт.

Две ночи спустя, как и обещано, папа, Постре и я приходим на кладбище. Стоим среди благовоний, рун и начертанных на земле знаков. Даже не спрашивайте, я все равно в этом ничего не смыслю, но я послушно следовал указаниям отца, помогая ему на закате с приготовлениями.

Сижу на корточках, ставлю зажженную свечу на вершину многоугольника, который мы нарисовали на земле, и вдруг чувствую, как сжимается живот. Я словно лечу по американским горкам. По спине пробегает приятное покалывание, из-за которого волосы на затылке встают дыбом. Я поднимаю взгляд. Бум. Мне даже направлять его не нужно. Он сам устремляется туда, куда надо. Словно магнит. Словно пуля. Она здесь. Колетт, дьяволица среди могил. Я понимаю, что смогу ее отыскать, даже если ослепну и оглохну, потому что чувствую ее внутри себя. Она – компас, направляющий мои чувства.

Ее глаза встречаются с моими, острые как стрелы. Думаю, она тоже чувствует эту связь. Ее просто нельзя избежать. Все потому, что мы – две стороны одной и той же бесконечно вращающейся монеты. Охотник и добыча, которые гонятся друг за другом, не понимая, кто из них кто.

Да, должно быть, это и есть заклинание, которое держит нас в плену.

По крайней мере, так я себе говорю. Говорю, что я не так глуп, а она не так красива, когда вижу, как она выходит из-за надгробий и последние лучи солнца подсвечивают ее силуэт. Распущенные волосы, увенчанные венком из белых цветов. Они волнами ниспадают на ее обнаженные и соблазнительные ключицы. На ней простое белое платье, чей подол танцует, скользя по ее ногам при каждом дуновении ночного ветра.

В нашей культуре белый цвет – цвет скорби. Поэтому всю жизнь мы проводим в черном, а белое бережем для прощания. Свет, призванный забрать страдание. Свет, призванный направить все те души, что посвятили себя борьбе с тьмой. Свет, призванный отличить себя от них, от нежити, наших врагов и палачей.

Ей не стоило его надевать. Ведь мы никогда не окажемся на одной и той же стороне.

Я сжимаю кулаки и отвожу взгляд.

Она прекрасна, но в этом лишь вина заклятья.

Я скучаю по ней, но в этом лишь вина заклятья.

Я ненавижу ее, но в этом лишь моя вина.

Потому что это не та ненависть, что чувствует мама – ненависть охотника к вампиру. Это ненависть, которая кусается и ранит. Жгучая боль в груди; желание кричать, застрявшее в горле. Потому что я хочу подойти к ней, но если сделаю это, то обожгусь и забуду, кто я и на чьей стороне.

Она приближается, и я отхожу, чтобы встать рядом с отцом. Он сидит на земле, его ноги скрещены, перед ним – раскрытая книга. Он обменивается с дьяволицей взглядами и кивает. Все готово.

Мы ждем, когда земля разверзнется и покажется Рони. Разложившаяся, гниющая, труп, избегающий смерти.

С бесконечной нежностью Колетт украшает цветами остатки ее волосков и надевает поверх лохмотьев новое красивое платье цвета охры с оборками. Девочка в восторге глядит на новую одежду, смеется и все кружится и кружится, глядя, как летит подол. А потом бежит за своей отвалившейся левой рукой и снова крепит ее к запястью.

Я подхожу к Рони. У меня тоже есть подарок. Это плюшевая собачка, похожая на Постре. Я протягиваю ей игрушку и смотрю в единственный глаз девочки. Улыбаюсь. Мы провели слишком много ночей, играя друг с другом, и я к ней привязался.

Настоящая Постре описывает пару кругов вокруг Рони, виляя хвостом, лижет ей лицо. Будто бы приветствует. Или же прощается. Мы оба делаем шаг назад и смотрим на отца. Он снова кивает. Время пришло.

– Необходимо, чтобы она оставалась в центре, – предупреждает он дьяволицу.

Я цокаю языком. Это будет непросто. У нашей маленькой нежити шило в заднице. Но Колетт кивает:

– Я ее удержу.

Она с нежностью берет ее за руку:

– Иди сюда, я расскажу тебе сказку.

Она заводит девочку в центр начерченного на земле рисунка. Садится и усаживает Рони между своими скрещенными ногами.

– Мы не знаем, как это повлияет на тебя, – предупреждает папа.

– Заклинание, чтобы обрести покой и мир?

Он кивает:

– Возможно…

Колетт перебивает его, усмехаясь уголком губ:

– Будь что будет.

Папа вновь склоняет голову, соглашаясь с ней, а у меня в животе появляется неприятное ощущение. Это не выброс адреналина. Больше похоже на спазм. Тяжелый, сдавливающий, полный страха.

А если Колетт уйдет? Если она тоже?..

«Значит, мы со своей работой справились», – напоминает мне голос. Тот, к которому мне стоило бы прислушаться.

Голос, который игнорирует моя нога, что делает шаг вперед. Она словно пытается остановить происходящее.

Мне удается вовремя удержать себя на месте. Я тихо стою у края круга, наблюдая за ней, хотя она не смотрит на меня даже украдкой. Она сконцентрирована на Рони. Ей удалось захватить внимание девочки историей, которую она нашептывает ей на ухо. Историей, полной магии и таинств. Отец начинает читать заклинание, призывая стихии.

Время от времени Колетт поднимает взгляд, смотрит на созвездия, и раз я не слышу ее голос, я представляю, что она рассказывает Рони о девочке, мечтавшей о звездах. Девочке в черном и серебряном, которая взлетала, танцуя под луной, думая, что ее судьба предначертана на небосводе. Пока не упала.

Из могилы вырывается порыв ветра, он шевелит мои волосы, плюется пылью в глаза. Листва кружится, пыль и песок поднимаются в воздух. Верхушки деревьев склоняются. Птицы улетают. Постре скулит, а Колетт еще сильнее прижимает Рони к себе.

Когда ветер утихает, наступает тишина. Папа умолкает. Он закончил. Я задерживаю дыхание, не моргаю, стряхиваю оставшиеся песчинки, мешающие мне видеть.

Фигуры в центре круга застыли. Сердце начинает бешено колотиться. Оно с силой ударяется о ребра, рвется наружу, требует бежать к ним.

Я делаю шаг вперед, тот, что не смог сделать раньше, и захожу за линию круга.

Колетт шевелится, и я останавливаюсь как вкопанный. Дышу, и только тогда понимаю, что все это время задерживал дыхание.

Она опускает взгляд на Рони. Девочка лежит у нее на руках, голова покоится на груди, глаза закрыты. Спокойная, умиротворенная, спящая в венке из цветов, в золотистом платье.

Колетт опускает голову. Одна-единственная кровавая слеза стекает по ее щеке.

– Иди навстречу к своей маме, Рони. Наконец это случится.

Затем она смахивает слезу и рассматривает ее на пальце. Алая. Она касается клыков, закрывает глаза, и под полузакрытыми веками проскальзывают еще две слезинки.

Она быстро берет себя в руки. Вытирает глаза и встает на ноги, крепко обнимая тело Рони. Направляется к могиле девочки, а я хватаю одну из двух лопат, которые мы принесли, и иду ей помочь. Мы не произносим ни слова. Даже когда папа вместе с Постре присоединяется к нам. Мы копаем землю, из которой гуль выбиралась каждую ночь, а Колетт все так же держит ее на своих руках.

Когда яма готова, Колетт осторожно кладет в нее Рони. Девочка свернулась калачиком.

Она улыбается, обнимая свою плюшевую игрушку. Так похожую на Постре.