– Прошлой ночью Хадсон играл с гулем.

Я припозднился с завтраком, сижу за кухонным островком, и тут Доме сдает меня со своего дивана. Из-за него пища попадает не в то горло, и молоко брызжет у меня через нос. Я сморкаюсь в платок кусочками шариков – это прямо противно, серьезно – и испепеляю его взглядом. Ну спасибо, братишка. Вот из-за таких выпадов лучше быть единственным сыном. От старших братьев один только вред.

Рядом со мной папа едва отрывает взгляд от книги, лежащей рядом с чашкой уже остывшего кофе.

– С гулем или… с ее опекуншей?

Я фыркаю. То есть теперь даже нельзя просто так поиграть с мертвой девочкой, пахнущей тленом? Обязательно должен быть какой-то скрытый мотив для того, чтобы провести время в хорошей компании?

Они меня слишком хорошо знают. Ненавижу это.

Материна оплеуха оказывается внезапной. И я второй раз за утро вдыхаю носом шоколадные шарики. Просто класс.

Не обращая внимания на то, что я задыхаюсь и кашляю, – какая нелепая смерть для того, кто посвятил жизнь охоте на монстров, – она грозит мне пальцем, обещая медленную и мучительную смерть.

Если, конечно, застрявшие в носу хлопья не прикончат меня раньше.

– Даже не вздумай приближаться к дьяволице. Ты меня понял, Хадсон Армандо?

– Да понял я, блин, понял.

Все еще задыхаясь, быстро наклоняюсь к тарелке, чтобы попить из нее молока и скрыть улыбочку, которая появляется на моем лице ровно тогда, когда уши начинает заливать краска.

– Я ведь ответственный взрослый человек.

Доме смеется так громко, что в итоге тоже начинает задыхаться. Похоже, мы вместе откинем копыта. Вот видите? Это грозит каждому, кто без повода стучит на других.

– А ты сам-то?

Я запускаю ему в грудь мандарин. Конечно, чтобы помочь прокашляться.

– Постре вон тоже играла с гулем. Они вместе чего-то там вынюхивали.

Все затихли. Никто в этой семье не ставит под сомнение чутье Постре.

– Она всего лишь про́клятая девочка, которая скучает без друзей, – заключаю я.

Мама фыркает:

– Нежить не заслуживает ничего, кроме смерти. Это то сострадание, которое мы можем им предложить.

Сглатываю и киваю, вглядываясь в светлые линии столешницы. Это то, кем мы являемся. То, кем являюсь я. Так ведь?

Но во рту остается горькое послевкусие. Даже шоколадные шарики не могут его подсластить.

Пока мой язык не начинает шептать про себя ее имя.

«Колетт».

Секрет, который знаю лишь я.

И мне приходится кусать внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбаться как дурак на глазах всей своей семьи.

С этого дня у нас выстраивается своего рода рутина. Я продолжаю ездить в свободное время в приют для животных, выхожу на охоту с семьей в близлежащие города, а по возвращении забегаю на кладбище, чтобы поиграть с Рони, которая оказывается именно такой, какой я ее и описывал: маленькой девочкой, нуждающейся в друзьях. Постре меня сопровождает и забавляет гуля своими милыми выходками; между ними устанавливается какое-то инстинктивное понимание. А Колетт надевает гулю короны из цветов, чтобы хоть как-то смягчить исходящий от нее запах тухлого яйца.

Иногда мы обмениваемся с ней мимолетными улыбками, порой едва заметно касаемся друг друга.

А затем мы встречаемся. На рассвете или в полдень. Или на закате перед обходом. Или вообще постоянно. Без меры и усталости. Потому что после удовлетворения это желание все равно никуда не исчезает, а лишь растет и растет, подобно головам гидры – чем больше голов отрежешь, тем больше у нее вырастет новых.

Мое тело взывает к дьяволице.

И время от времени, когда мы вместе, я позволяю себе произнести ее имя вслух, смакуя каждый слог. Просто потому, что мне это доставляет удовольствие. Потому что ее это забавляет, и мне это нравится. Потому что меня завораживает эта близость. И я, должно быть, выгляжу как полный дурак, ведь она каждый раз смеется.

– Так и сколько же у тебя любовниц? – бросает мне как-то Доме, когда мы встречаемся в коридоре – я вернулся домой удовлетворенный и с улыбкой на лице. – Будешь продолжать в том же духе, весь город спалишь.

Я снимаю куртку и облизываю зубы, улыбаясь:

– Всего одна.

Доме присвистывает, впечатленный моими словами:

– Мое уважение. Значит, выносливая. – И вдруг выдает: – Надеюсь, она совершеннолетняя.

Я закатываю глаза. Потом на меня нападает смех, потому что она еще какая совершеннолетняя. Проблема в том, что она на несколько веков старше меня.

Беру себя в руки и хвастаюсь:

– Наконец-то я нашел женщину, которая хочет того же, что и я.

– Еще больше женщин?

– Секса. – Я делаю вид, будто слушаю небесную мелодию, словно мой слух ласкают ноты этого прекрасного слова. – Постоянно.

Звучит великолепно. И это правда.

– Да уж, тогда женись на ней.

Я смеюсь:

– Это разрушит всю концепцию.

– Какую еще концепцию?

– Что нам обоим нужен только секс.

– И правда, ведь в брак вступаешь с тем, кто ищет не того же, что и ты, верно? – Доме уходит в ванную, качая головой. – По крайней мере, мне больше не нужно беспокоиться, что ты дрочишь на мои чистые полотенца.

И закрывает дверь перед моим носом.

Постре, услышав, что я пришел, выбегает меня поприветствовать. Мы остаемся вдвоем, и она внимательно меня изучает. Я цокаю языком.

– Не смотри на меня так. Он не понимает, – объясняю я ей. – Я на ней не женюсь.

По очевидным причинам – начиная от «клыков» и заканчивая «колом».