Тишина в конторе после полуночи – это не отсутствие звука. Это густой, вязкий материал, в котором тонут мысли. А мысли сегодня – обрывки крика, пазлы из чужих смертей и лицо Волкова. Его каменное, непрошибаемое лицо в зале суда, когда я бросала ему в лицо обвинения в фабрикации.

«Новое убийство. Пятое».

Эта новость пришла как удар под дых, но не в челюсть, а в саму основу моей уверенности. Триумф? Да, на секунду. Потом – ледяная волна недоумения. Пока мы с ним рвали друг друга на части, пока я выставляла его фабрикацию на всеобщее обозрение… настоящий убийца спокойно выбрал новую жертву. И оставил свои часы.

На моём столе разложены копии материалов по всем пяти делам. Не те, что в обвинительном заключении по Миронову. Те, что я выцарапала когтями через ходатайства, через своих людей, через слепые зоны в их отчётах. Я смотрю на них не как адвокат, ищущий дыры. Я смотрю как… как он. Как Волков. Холодно, отстранённо.

И вижу это.

Улики против Миронова – они не просто шаткие. Они идеальны. Идеально подогнанные. Как шестерёнки в часах, которые слишком новы, чтобы быть настоящими.

Вот свидетель Петров. Старик, который «узнал» Миронова в полной темноте. Его показания выглядят вымученными, как плохо выученный урок. Но они есть. Они возникли вовремя, чтобы дать первый толчок.

Вот куртка на свалке. Её нашли слишком быстро. Слишком «чистой» для свалки. Кровь на ней – словно нанесённая кисточкой для образца. Не размазанная в борьбе, не пропитавшая ткань.

Вот анонимный звонок. Тупиковая ветка, которую невозможно проверить, но которая стала спусковым крючком.

Всё это – карточный домик. Я знаю это. Я его разрушала в суде. Но теперь я вижу другое: чтобы такой домик построить, нужно не просто хотеть подставить человека. Нужно досконально знать работу следствия. Знать, какие именно кривые «улики» они готовы принять. Знать, когда и куда подбросить «находку». Знать, какого свидетеля можно запугать или подкупить, чтобы он сказал нужные слова.

Это не фабрикация от отчаяния. Это… поставка. Поставка готового «преступника» по запросу. Волкову.

Сердце замирает, потом начинает биться чаще, глухо, как барабан в пустой комнате. Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза.

Волков. Его поведение. Его яростное, почти иррациональное упорство в деле Миронова, даже когда новое убийство кричало о его невиновности. Я всегда думала – карьеризм. Тупая служебная ревность. Страх признать ошибку.

А если нет?

А если он… играет? Если он видит эту подставу? Видит, что убийца буквально ведёт его за руку, подсовывая ему идеального козла отпущения? И если он… соглашается? Зачем?

Страх сменяется холодным, щекочущим позвоночник интересом. Я открываю глаза и снова смотрю на фотографии. Не на улики. На жертв. Четыре первых. Бездомный. Чиновник. Студентка. Водитель. Никакой связи. Кроме этих проклятых часов.

Я беру блокнот и начинаю писать. Не юридические термины. Вопросы.

Кто все эти люди на самом деле? Не их социальный статус. Их прошлое.

Что связывает их между собой? Должно быть что-то. Что-то глубокое, старое.

Почему убийца помогает Волкову сажать невиновных? Он насмехается? Или… они в сговоре? Нет. Не верю. В том, как Волков ненавидел меня в суде, была подлинная ярость. Но ярость на что? На то, что я мешаю? Или на то, что я приближаюсь к чему-то?

Я встаю, подхожу к окну. Ночь, мокрая от дождя, прилипла к стеклу. За ней – спящий город, в котором бродят тени.

Я думала, что воюю с системой в лице циничного следователя. А что, если я влезла в середину какой-то другой, страшной игры? Игры, правила которой не прописаны в УПК?

Мне нужно зайти с другой стороны. Не искать дыры в деле Миронова. Это я уже сделала. Мне нужно найти то, что объединяет жертв. То, что стоит за этими остановленными стрелками.

И, чёрт побери, мне нужно понять, кто такой Алексей Волков на самом деле. Потому что этот человек, которого я презирала за тупую жестокость, вдруг стал похож на… на шахматиста, который сознательно жертвует пешками. Только пешка в этой игре – живой человек. Игорь Миронов. И, возможно, не только он.

Я возвращаюсь к столу, открываю ноутбук. Первый запрос – не в базы данных. Я ищу старые газетные архивы. Десять лет назад. Пятнадцать. Ключевые слова: «нераскрытые убийства», «часы», «серийник».

Потом я набираю в строке поиска: «Волков Алексей Игоревич. Дело. Хронос».

Интернет выдаёт скудные крохи. Упоминание в паре статей о коррупционных скандалах нулевых.

Название строительного консорциума «Хронос». Связь туманна. Но слово «Хронос» застревает в сознании, как заноза.

Время. Хронометрист.

Случайность? Не верю.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног привычной правды. Всё, во что я верила – чёрное и белое, закон и беззаконие, защитник и обвинитель – расплывается в оттенки грязно-серого.

И в центре этого нового, пугающего пейзажа – он. Волков. Мой личный демон. Возможно, не тот демон, за которого я его принимала.

Мне страшно. Но эта боязнь другая. Не страх перед силой системы. А страх перед глубиной. Перед пропастью, в которую я вот-вот загляну.

Завтра я начну своё маленькое, тихое расследование. Без ходатайств, без публичных обвинений. Я пойду туда, куда меня не звали. И, возможно, найду там не только ответы на вопросы по делу «Хронометриста».

Я могу найти там правду о человеке, которого ненавижу. И эта правда может оказаться страшнее любой ненависти.