Ночь. Мой кабинет освещен лишь настольной лампой, отбрасывающей жёлтый круг на кипу бумаг. Я пытаюсь выстроить в голове логическую цепочку, которая ведёт от Миронова к убийцам «Хроноса». Цепочка рвётся на каждом шагу, потому что её не существует. Есть только ощущение. Интуиция, которую я загнал в самый дальний угол сознания и теперь пытаюсь насильно вытащить наружу, придать ей форму доказательства.

Звонит телефон. Беззвучная вибрация разрывает тишину. Не служебный. Личный, «чистый». На дисплее – неизвестный номер. У меня холодеет внутри.

– Волков, – говорю я коротко.

В трубке – не голос. Тишина. Но не пустая. Насыщенная, дышащая. И в ней – едва уловимый, знакомый до мурашек звук. Тиканье. Точное, металлическое.

– Я слушаю, – говорю я, и мой голос звучит спокойно, будто я ждал этого звонка.

Щелчок. Гудки.

Я сижу неподвижно, секунд десять. Потом медленно кладу трубку. Тиканье остаётся в ушах, сливаясь со стуком собственного сердца. Он проверяет меня. Даёт знак. Напоминает, что игра продолжается, и я – на поле.

И тут, как по заказу, врывается Денисов. Его лицо – маска паники, с которой он уже не справляется.

– Алексей Игоревич! На Ленинской набережной. В заброшенной котельной. Ещё один. Часы… – он глотает воздух.

Я поднимаюсь. Всё внутри сжимается в один тугой, ледяной узел. Пятый. Пока я вёл эту жалкую комедию с Мироновым, пока мы с Соколовой рвали друг друга на части в суде, он работал. Спокойно, методично.

– Миронов в СИЗО? – спрашиваю я, уже надевая пальто.

– Да, конечно, с вечера! Запись, охрана, всё!

«Всё», – мысленно передразниваю я его. Да. Всё, кроме понимания, что мы все – марионетки.

Котельная – это ад, высеченный из кирпича и ржавчины. Воздух густой от запаха старого мазута и свежей крови. Тело мужчины средних лет, в дорогом, но теперь испачканном пальто. Он лежит на спине, и на его жилетке, прямо над сердцем, лежат они. Карманные часы. Серебряные. Стрелки замерли на 4:18.

Я смотрю на эту цифру, и в голове проносится: «Пять». Просто констатация. Без эмоций. Эмоции будут позже. Сейчас есть только работа.

Но работа не клеится. Криминалисты шепчутся, оперативники избегают моего взгляда. В их глазах читается один и тот же вопрос: «Как?» Как он мог убить, сидя в камере? Значит, мы ошиблись. Значит, не он. Значит, Волков дал маху. Впервые.

Кто-то из молодых, не в силах сдержаться, бормочет:

– Так это… не Миронов? А мы его…

Я резко поворачиваю голову в его сторону. Он замолкает, побледнев.

– Никто ничего не «мыкал», – говорю я громко, чтобы слышали все. Голос ложится в сырую тишину котельной, как нож в масло. – Следствие в отношении Миронова продолжается. Не исключено, что у него был сообщник, который, пользуясь задержанием Миронова как прикрытием, продолжил серию. Или это – циничная попытка отвести от него подозрения. Осматривать место происшествия, а не строить догадки!

Они бросаются выполнять приказ, но в их движениях уже нет прежней уверенности. Есть сомнение. Сомнение, которое я сам и посеял, упорствуя в версии с Мироновым. Сомнение, которое к утру станет достоянием прессы, прокурора, и… её.

Я приседаю рядом с телом, но не смотрю на лицо. Я смотрю на часы. Четверть пятого. Почему это время? Оно не вписывается в предыдущий ряд: 2:17, 1:05, 3:42… Нет системы. Или есть, но я её не вижу. Или видеть не должен.

Внутренне я каменею ещё больше. Моя версия с Мироновым теперь висит на волоске. Она трещит по всем швам. И это именно то, чего он хочет? Чтобы я в панике отказался от Миронова, признал ошибку? Или чтобы я, наоборот, ещё яростнее цеплялся за неё, окончательно превратившись в посмешище и фабриканта в глазах всех?

Я поднимаюсь. В кармане пальто жжёт мобильный. Я знаю, кто звонит. Начальство. Давление, которое было огнем, сейчас станет раскалённым металлом.

– Волков, – отвечаю я, выходя на промозглый воздух набережной.

Голос в трубке не кричит. Он говорит тихо, что в тысячу раз хуже.

– Алексей Игоревич. Объясните. Немедленно.

– Объясняю, – говорю я, глядя на тусклую воду в Неве. – Серийный убийца совершил новое преступление. Это не отменяет причастности Миронова. Усложняет картину. Я работаю.

– Работаете? – в голосе прорывается едкая насмешка. – На вас уже смотрят как на… Прокурор требует личной встречи. Завтра в девять. Будьте готовьте объяснить, почему под стражей у вас невиновный, пока настоящий маньяк разгуливает на свободе. И, Алексей Игоревич, – пауза, полная угрозы, – подумайте о своей позиции. Жёстко. Пока не поздно.

Связь обрывается. «Позиция». Код: «Найдите крайнего. Сдайте кого-то. Спасайте свою шкуру».

Я стою на ветру, и ярость поднимается во мне медленной, тягучей волной. Не на начальство. Не на убийцу. На себя. За то, что позволил загнать себя в эту ловушку. За то, что эта адвокатша своей принципиальностью осветила все мои действия таким ярким, неприятным светом, что теперь любая моя ошибка видна всем.

И в этот момент я понимаю самое главное. Отступать нельзя. Ни на шаг. Я должен продолжать давить на Миронова. Должен игнорировать это новое убийство или пришить его ему же, через теорию «сообщника». Я должен стать для всех монолитом, который не дрогнул, даже когда земля ушла из-под ног.

Потому что только так я останусь в игре. Только так «Хронометрист» будет считать, что его план работает. Что я – его тупое, послушное орудие.

Я возвращаюсь в котельную. Подхожу к Денисову, который растерянно смотрит на новое тело.

– Всё, что нашли здесь, – сверяем с материалами по Миронову. Ищем пересечения. Любые. Место работы, круг знакомых, хобби. И подними все старые, нераскрытые дела с похожим почерком за последние десять лет. Все.

– Но, шеф, если это не он…

– Я сказал – все, – отрезаю я, и в моём тоне такое ледяное безумие, что Денисов отшатывается.

Я смотрю на пятого мертвеца. На часы на его груди. И мысленно говорю ему, тому, кто их положил: «Хороший ход. Но я ещё в игре. И твоё время тоже идёт. На перемотке».

А потом, уже мысленно, я обращаюсь к другому призраку. К той, что сейчас, наверное, ликует, получив в руки козырной туз: новое убийство при «арестованном маньяке». Её торжество будет недолгим.

Потому что я знаю то, чего не знает она. Что иногда, чтобы поймать дьявола, нужно хотя бы сделать вид, что танцуешь под его дудку. Даже если весь мир, включая её, будет презирать тебя за этот танец.