Выйдя на рейд при умеренном северном ветре без всяких приключений, 29 августа 1727 года первый бот подошел к берегам Камчатки у устья речки Крутогоровки, затем снялся с якоря и двинулся вдоль берега на юг. Вскоре он встретился со вторым кораблем, на котором находился Беринг, и 4 сентября оба судна вошли в устье реки Большой. Чаплин пишет: «Мы вошли с своим судном в реку Большую в 3 часа пополудни, а кап. Беринг в 6 часов».

6 сентября Беринг с командой сошли на берег и направились в Большерецкий острог, основанный в 1703 году. По свидетельству Чирикова, «в Большерецком остроге русского жилья 17 дворов да для моления часовня». Управителем там был некто Слободчиков.

Весь сентябрь занимались перегрузкой вещей на берег. Груз экспедиции был распределен на маленькие боты, бывшие в употреблении у местных казаков. Уже в середине сентября Шпанберг был выслан с ними в верховья рек Большой и Быстрой, чтобы найти путь к Нижнекамчатскому острогу, лежавшему на восточном побережье Камчатки.

6 октября боты уже вернулись, достигнув Нижнекамчатского острога. Это была хорошая новость: плохая же заключалась в том, что по дороге отряд Шпанберга опять потерял два якоря и восемь сум с мукой.

Отправлять второй рейд до зимы, когда гарантированно станут реки, Беринг не решился, памятуя о злосчастной судьбе отряда Шпанберга прошлой осенью. Приняв решение остаться на зимовку, моряки принялись обживаться: разбирали вещи, запасали дрова и провиант да в ясные дни тренировались в стрельбе. Дошли руки и до награждений: 26 октября Беринг произвел Петра Чаплина в мичманы, что тот с радостью отметил в своем «юрнале».

Однако, как назло, по сравнению с Охотском осень в Большерецком остроге выдалась длинной и теплой. По свидетельству Чаплина, хотя с 7 октября выпадал иногда снег, но река не становилась и 30 октября даже еще был слышен гром (впрочем, возможно, Чаплин перепутал с грозой гром от далекого извержения одного из вулканов). Беринг и его спутники, конечно, не осознавали разницы между приморским климатом побережья Камчатки и резко континентальным – в бассейне реки Юдомы, где пролегал путь Шпанберга. Тогда многие вещи приходилось познавать только на собственном опыте…

Весь ноябрь снег перемежался с дождем. В середине месяца умер местный управитель. 24 числа в честь тезоименитства Ее Императорского Величества палили из пушек (здесь не знали еще, что Екатерина I умерла и на трон взошел Петр II).

В декабре наконец подступили крепкие морозы. В это же время к устью реки Большой вынесло тушу мертвого кита. Это было большой удачей – несколько дней отправлялись отряды на разделку туши для добычи жира, которого было заготовлено в общей сложности 200 (!) пудов. Китовый жир – это в первую очередь освещение в тех суровых условиях.

Наступил 1728 год. Реки стали, лег снег, и установился санный путь. Со всей округи собрали ездовых собак, чтобы перевезти груз на собачьих упряжках. Чтобы вывезти все, таких упряжек нужно было не меньше пятисот! Многие собаки погибнут в дороге – бессловесные герои, заслуги которых никто не отметит, память которых никто не почтит…

«По прибытии к Большерецкому устью, – писал Беринг, – материалы и провиант переправили до Большерецкого острога водою в малых лодках. При оном остроге русского жилья 14 дворов. И отправил вверх рекою Быстрою в малых лодках тяжелые материалы и некоторую часть провианта, которые довезены были водою до Верхнего Камчадальского острога за 120 верст. И той же зимою из Большерецкого острога до Верхнего и Нижнего Камчадальских острогов переправили совсем по тамошнему обычаю на собаках. А каждый вечер в пути для ночи выгребали себе станы из снегу, а сверху покрывали, понеже великие живут метелицы, которые по тамошнему называются пурги. И ежели застанет метелица на чистом месте, а стана себе сделать не успеют, то заносит людей снегом, отчего и умирают».

4 января на 78 санях отправили в Нижнекамчатский острог часть провизии и капитанский багаж, а 14-го тронулся в путь сам Беринг со всей командой. 25 января санный поезд прибыл в Верхнекамчатский острог, что в 486 верстах от Большерецкого. Острог сей, пишет Чаплин, стоит на левом берегу реки Камчатки, в нем 17 дворов: «А живут служивые люди и ясашные иноземцы, наречие коих разнится с болшерецким».

С момента начала экспедиции прошло ровно три года. Три года заняла только дорога к цели!

В Верхнекамчатском остроге Беринг провел семь недель, наблюдая за отправкой грузов в Нижнекамчатск, куда и сам перебрался с последней партией к 2 марта. Там уже вовсю кипела работа: предусмотрительно посланный вперед корабельный мастер Федор Козлов (тот самый, что был упомянут в комментариях Адмиралтейств-коллегии к указу Петра) уже заготавливал лес для постройки кораблей. Надо было спешить – сезон навигацкий в этих краях короток.

«Апрель, четверг 4. Прибыли к строению. И репортовал ботового дела ученик, который при работе, что лес к закладыванию бота весь готов. В 9-м часу пополуночи, собрав всех служителей и мастеровых людей, учиня молитву и заложили бот; а потом господин капитан жаловал всех вином довольно».

Пока плотники собирали каркас будущего корабля, литейщики заново сковывали из кусков якоря, моряки сшивали паруса, смолили канаты. Работа кипела всюду. Судно, впрочим, было небольшим – 18 метров в длину и шесть в ширину с осадкой 2,3 метра.

Дальше Чаплин делает такие записи:

«Май, 31. Служители перебрались совсем все на бот.

Июнь, Воскресенье, 1 Служителей на боту: г-н капитан 1, лейтенант 1, лекарь 1, штюрман 1, мичман 1, квартирмейстер 1, матросов 13, барабанщик 1, солдат 6, плотничий десятник 1, плотников 4, конопатчик 1, парусник 1, толмачей 2. Всего 35 человек. Слуг офицерских 6 человек».

Штурманом Чаплин, судя по всему, числил Чирикова – ведь Моррисон умер в зимовье на Юдоме, а Энзель так и не успел догнать экспедицию.

Наконец 9 июня, всего через два месяца, бот был спущен на воду и окрещен в честь архангела Гавриила.

Затем почему-то следует месячная задержка. Казалось бы – всю весну так спешили, о коротком сезоне навигации знали не понаслышке, так что же? Думаю, причиной проволочки было отсутствие достаточного запаса провианта. Вот и пришлось торчать на берегу в тревожном и изнурительном ожидании.

Только 14 июля 1728 года экспедиция наконец вышла в море и отправилась на север. Согласно инструкции Петра, им надлежало плыть, не упуская из виду берег. Так они и сделали, хотя идти вдоль побережья было куда опаснее, чем выходить в открытый океан: у берегов часты подводные скалы, встречные течения и мели. Недаром моряки сложили поговорку: «Дальше в море – меньше горя».

Уже утром 17 июля их ждало первое географическое открытие: остров Карагинский. Затем моряки прошли вдоль берега Анадырского залива, стараясь не упускать его из виду.

31 июля сквозь пелену дождя заметили на берегу большой залив и дали ему имя Святого Креста. Как и большинство других названий в обеих экспедициях Беринга, оно дано в честь праздника, пришедшегося на этот день. Это скупое обстоятельство говорит нам, что командор действительно был набожным человеком (что во многом объясняет его «нерешительность» – он по-христиански заботился о жизни вверенных ему людей).

«Все вновь открываемые места Беринг называл по церковному календарю и никогда не давал им имен участников экспедиции и даже лиц царской фамилии (только острова Шумагинские были названы в честь умершего матроса Никиты Шумагина, там похороненного). Так, в данном случае «поелику в сие число празднует церковь наша происхождение древ честного и животворящего Креста, то и назвал он губу, в коей находился, губою Св. Креста», – писал о нем один из первых его биографов[53].

7 августа в бухте, которую назвали заливом Преображения, мичман Чаплин отправился на шлюпке на берег, чтобы восполнить запас пресной воды и замерить глубины у берега. Он и его спутники нашли неподалеку от берега «озеро от растаявшего снега и два ручья, на западной стороне губы течет с горы крутой в самой близости, где ботом стали и с которого воду брали. А губа немала глубины и видели жилища и становище людское».

На следующий день впервые с начала путешествия путешественники увидели людей. В седьмом часу пополуночи, по свидетельству Чирикова, моряки заметили гребущую к ним лодку, в которой было человек восемь. Это были чукчи, а плывшие с Берингом толмачи знали корякский, но не чукотский, так что объясняться пришлось с большим трудом. Пришельцы спросили гостей, кто они, откуда и зачем пожаловали. Путешественники в свою очередь постарались узнать побольше о новых местах. Из расспросов стало ясно, что реку Анадырь моряки уже оставили далеко позади, раньше здесь никаких судов не бывало, а о реке Колыме местные жители не знают, но слышали от оленных чукчей, кочующих к западу, что где-то на реке, к которой те приходят, живут русские люди. Но Колыма ли это или другая река, они не знали. На вопрос, не протянулся ли в море на этой земле какой «нос» (т. е. мыс) отвечали, что ничего такого нет, земля ровная. На вопрос, нет ли в море какой-либо земли или острова, чукчи ответили, что есть остров недалеко от земли, и его можно увидеть в хорошую погоду, и на этом острове живут люди: «А больше земли не знаем, только все наша чюкотская земля».

Быть может, если бы толмачи были получше или местные жители поосведомленнее, Беринг бы упорнее искал Америку. Но пока «Гавриил» двинулся на поиски того острова и действительно обнаружил его уже 10 августа около двух часов дня. Острову дали имя Святого Лаврентия. Его открытие, скорее всего, уверило Беринга в том, что открытый остров и есть та земля, которую находили его предшественники. Как не поверить свидетельству местных жителей, которое подтвердилось находкой острова всего через два дня?

Пошли дальше на север. 11 августа «Святой Гавриил» прошел Берингов пролив и выполнил главный пункт наказа Петра – нашел пролив, отделяющий Азию от Америки, и установил, что два континента не соединяются. Но… тогда это был просто путь на север по свинцово-серому морю в свинцово-сером тумане, скрывшем вожделенные американские берега.

Не заметив их, корабль прошел пролив и продолжил путь. На следующий день моряки заметили, что побережье круто заворачивает на запад. Это мог быть и край материка, и берег большого залива. Как узнать?

По инструкции следовало продолжать плавание вдоль берега, не теряя его из виду. Но Беринг торопился – в этих суровых местах каждый день промедления мог стать роковым. Вечером он созвал своих ближайших помощников – Шпанберга и Чирикова – на совещание и попросил в письменном виде изложить свое мнение о дальнейшем маршруте. Мнения разделились: Шпанберг считал, что пролив между материками они открыли (и был прав) и предложил пройти еще два-три дня на север, а потом повернуть назад.

Чириков же думал, что точно убедиться в открытии Северо-Восточного прохода они смогут, если пойдут на запад вдоль берега, пока не достигнут устья Колымы или пока льды не преградят кораблю дорогу. И он тоже был прав – если не считать того, что не учел расстояния, которое пришлось бы преодолеть маленькому суденышку. Да, если бы члены экспедиции полностью последовали совету Чирикова и смогли пройти этот путь, было бы совершенно точно доказано существование пролива между Азией и Америкой и повторено впервые после Дежнева плавание по Чукотскому морю в обратном направлении – из Тихого океана в Северный Ледовитый. Но, во-первых, тогда не была бы открыта Аляска (а шансы открыть ее на тот момент были весьма высоки) и наказ Петра все равно бы не был выполнен полностью. А во-вторых, последуй Беринг совету Чирикова, «Святой Гавриил» бы наверняка затерло льдами и ему пришлось бы зимовать со всей командой в незнакомых местах с иссякающим провиантом. И не факт, что кто-нибудь из первооткрывателей смог бы дожить до лета, когда льды бы наконец расступились.

Этого командор себе позволить не мог. Беринг согласился со Шпанбергом, и «Святой Гавриил» взял курс на север в открытое море. 13 августа корабль пересек Северный полярный круг. Еще два дня они плыли, не встретив никакой земли. 15 августа экспедиция вышла в открытый океан и продолжала в тумане плавание на северо-северо-восток. Появилось множество китов. Кругом расстилались безбрежные воды. Становилось всё холоднее, и после очередного совещания командор принял трудное решение возвратиться.

Точный маршрут экспедиции был практически полностью восстановлен уже в XX веке, после того как в 1973 году историк-энтузиаст А. А. Сопоцко, штурман по образованию, нашел в Центральном государственном архиве Военно-морского флота подлинник шканечного журнала мичмана Чаплина. Спустя несколько лет курсанты Дальневосточного высшего инженерного морского училища повторили плавание бота «Святой Гавриил». Эта реконструкция, во-первых, подтвердила исключительную точность координат и наблюдений Чаплина и Чирикова, а во-вторых, обнаружила странные «метания» судна: 14–16 августа бот через каждые несколько часов ложился то на один, то на другой курс. Сопоцко высказал мнение, что Беринг искал Америку. Позднее М. Плаутин (участник Второй Камчатской экспедиции) в своем доносе обвинял Беринга в том, что тот еще в первой экспедиции проявил большую нерешительность, вследствие ссоры на борту вверенного ему судна часто и без видимой причины меняя курс. Возможно, так и было: все офицеры понимали, что полностью выполнить наказ императора им не удалось. Не найдя Америку на севере, они то пытались плыть на восток, то поворачивали обратно…

16 августа Беринг принял окончательное решение возвращаться, и Чаплин записал в своем юрнале: «В 3 часа г-н капитан объявил что надлежит ему противу указу во исполнение возвратиться» Были они в этот момент примерно на 67 градусов 24 минуты северной широты…

М. В. Ломоносов с горечью отмечал: «Жаль, что идучи обратно, следовал тою же дорогой и не отошел далее к востоку, которым ходом, конечно бы, мог приметить берега северо-западной Америки».

Да, наверное, беспорядочная смена курса как нельзя лучше отражает обстановку, царившую на борту. Шпанберг, как мы помним, был человеком резким и грубым. Чириков рвался в бой – ведь цель была так близка, а путь к ней так долог! Команда наверняка роптала, опасаясь углубляться дальше в неведомые ледяные воды. Да и погода подкачала. Участники реконструкционного плавания намеренно дождались ясной погоды, при которой были ясно видны заснеженные вершины полуострова Стьюард на Аляске. Увы, Берингу не повезло – все время стоял густой туман.

Открыв по пути еще остров Святого Диомида, 2 сентября путешественники возвратились в Нижнекамчатский острог. И вовремя: наступило время осенних бурь, которые шли за моряками буквально по пятам.

Уже перед самой гаванью корабль едва не погиб:

«В 10 часов порвались у грота и фока фалы, тогда паруса упали и снасти все перепутались, и за великим волнением невозможно было разобрать снастей. Того ради легли на якорь на глубине 18 сажен от берега расстоянием в 1 милю или меньше…»

Всю ночь закоченевшие, измученные моряки чинили паруса и снасти, чтобы вернуть корабль на такой близкий берег… Отдали последний якорь – и он оборвался! К счастью, уже тогда, когда поставили паруса и поднимали его на борт…

Позднее Беринга будут часто обвинять в медлительности, нерасторопности, неверных решениях. Осуждать легко, особенно не зная деталей. Но сейчас можно с уверенностью сказать, что Первая Камчатская экспедиция была на самом деле успешной. Ведь командор выполнил самую главную задачу – открыл Северо-Восточный проход, который позднее назовут Беринговым проливом. И, что самое важное – вернул судно и экипаж почти в целости (за исключением одного матроса, умершего от цинги).

Бот «Святой Гавриил» не только пережил вторую попытку Беринга открыть Америку следующей весной – он пережил и самого командора, и Чирикова и выходил в океан аж до 1755 года!

А что касается сохранности людей – тогда это не считалось заслугой. Но по сравнению с ужасными потерями во время Великой Северной экспедиции это плавание было исключительно благополучным. Разве что Шпанберг тоже заболел цингой, но эта болезнь в те времена была совершенно обычной.

Зимовали в Нижнекамчатске. Отдыхали, набирались сил. Беринг строчил рапорты, оправдывая свое решение. «Разсужлал, – пояснял он в рапорте Адмиралтейств-коллегии – понеже земля более к северу не простирается, а к Чюкоцкому или к восточному углу земли никакой не подошло и возвратился»

Приложил и протокол того консилиума, где свое решение обосновал так:

«Исследовав я поданных мнений, положил свою резолюцию: ежели больше ныне будем мешкать в северных краях опасно, чтоб в такие темныя ночи и туманы не прийтить к такому берегу, от которого неможно будет для противных ветров отойтить, и розсуждая о обстоятельстве судна, понеже шверец и лейваглен изломан, также трудно нам искать в здешних краях таких мест, где зимовать, понеже иной земли кроме Чюкоцкой, на которая народ немирный и лесу нету. А по мнению моему, лутше возвратиться назад и искать гавани на Камчатке к прозимованию».

Его решение на самом деле было вполне разумным.

В ходе плавания были исследованы более 600 километров восточного берега Камчатки, открыты Карагинский и Анадырский заливы. У южного берега Чукотки Беринг открыл залив Святого Креста, бухту Провидения и остров Святого Лаврентия. Днем 14 августа моряки видели на юге землю (вероятно, остров Ратманова), а чуть позже на западе – высокие горы (скорее всего, мыс Дежнева). На обратном пути экспедиция открыла в Беринговом проливе один из островов Диомида. Все это было очень точно нанесено на карты.

Тем не менее наказ Петра действительно не был выполнен полностью. Беринг был уверен, что действительно открыл Северо-Восточный проход (будь у него сомнения, он бы во второй раз направился тем же маршрутом на север). Но, сведя воедино все имеющиеся у него знания, он все же решил весной снова пуститься в плавание и попытаться отыскать Америку. Местные жители говорили, что в ясные дни видят через море далекую землю. О ней Беринг слышал и от Козыревского.

Шпанберг продолжал болеть, и его вместе с Путиловым Беринг отправил в Большерецк – готовиться к обратному пути. А сам не стал терять времени даром: по его приказу в 1728–1729 годах был построен второй бот, названный «Фортуна». Да, фортуна не была благосклонна к командору, и ему очень требовалось хоть чуть-чуть удачи!

После постройки второго бота Беринг назначил Чирикова его командиром. 5 июня 1729 года члены экспедиции уже на двух судах вышли в море: Беринг на подлатанном «Святом Гаврииле», а Чириков – на «Фортуне». Почти месяц, меняя курс, они пытались найти берега из местных легенд. Погода стояла хорошая, но никакой Америки мореплаватели снова не нашли и с тяжелым сердцем вернулись в гавань. Чтобы плавание не было совсем уж бесполезным, решили пройти к югу, нанеся на карту южное побережье Камчатки, пройти мыс Лопатка, оттуда морем к Большерецку, а дальше – прямиком в Охотск.

23 июля 1729 года с прибытием в Охотск Первая Камчатская экспедиция завершилась.

* * *

Таким образом, за два года Беринг и его спутники – первая в России морская научная экспедиция – произвели инструментальную съемку западного побережья моря, которому впоследствии будет присвоено его имя, на протяжении более чем 3500 км. И хоть Беринг и не завершил открытие Америки, но картой, составленной им совместно с подчиненными, как отмечают специалисты, позднее пользовались все западноевропейские картографы при изображении северо-востока Азии.

Ну а пока нужно было как можно скорее возвращаться, пока дороги не стали непроходимыми.

Уже на обратном пути, где-то на Юдоме, Беринга поджидал весьма неприятный сюрприз: путешественники встретили новую экспедицию во главе с Афанасием Шестаковым, следовавшую на Камчатку практически с тем же самым поручением. Горький, должно быть, осадок остался у командора от этой встречи! Однако по зрелом размышлении эту экспедицию скорее следует назвать эстафетной палочкой, которую Беринг передал новому командиру (многие ее члены впоследствии войдут в состав Великой Северной экспедиции). Да и задачи у нее были на самом деле совершенно другие.

Шестаков был якутским казацким головой (на современном языке – полковником). Еще в 1724 году он составил карту Северо-Восточной Сибири и отослал ее в Петербург. Карта эта заинтересовала Адмиралтейств-коллегию (а значит, и упомянутого Кириллова – придворного географа, составившего карту, которой пользовался Беринг). Карта Шестакова была даже издана в 1726 году во Франции. Уже в 1725 году (в то время Беринг был еще в Тобольске) Шестаков отправился в Петербург и предложил правительству организовать экспедицию по освоению новых земель и островов на северо-востоке Азии. По указу Сената его назначили главным командиром Северо-Восточного края.

Однако сейчас мы можем с уверенностью сказать, что карты Шестакова были более чем вольные, если не сказать фантастические. Академик К. М. Бэр саркастически отметил: «Шестаков роздал много карт, начертанных от руки и одна с другой не сходных, вероятно потому, что градусов двенадцать земли больше или меньше были храброму завоевателю нипочем».

Шестаков нарисовал (поскольку он был неграмотным, карта была составлена с его слов) против устья Колымы некую Большую землю с пометой: «На этой земле много жителей, множество соболей, лисиц, бобров, куниц и леса». Еще один остров он указал на северо-восточной оконечности Азии: «Остров против Анадырского носа; на нем многолюдно и всякого зверя довольно; дани не платят, живут своей властью» Справедливости ради следует сказать, что эти края Шестаков знал куда лучше Беринга, так как жил там долгое время. С его слов на карту были нанесены уже указанная Большая земля против теперешнего мыса Дежнева и Курильские острова по описи И. Евреинова и Ф. Лужина. Вместе с картой был представлен проект экспедиции, который предусматривал приведение в подданство царя жителей Чукотки и Камчатки. Намечалось также плавание к берегам загадочной Большой земли.

Это была вкусная приманка. В то время как Беринг медленно «полз» по Сибири и жаловался на нехватку денег (или жаловались на него), бравый якутский казак времени даром не терял, обещая отдать все эти несметные богатства под российское господство и обложить ясаком. Особливо нравилась эта идея светлейшему князю Меншикову – видимо, было у них с Шестаковым что-то общее. Так или иначе, просвещенный Кириллов тоже купился на обещания казачьего головы. «Только одно известие, соединяется или не соединяется Америка, привезет, а об интересе настоящем от него ожидать нечего», – заявлял он о Беринге в одном из писем. К тому моменту он уже, кстати, не сомневался в существовании пролива между материками.

Что толку с этого уже почти и не открытия при таких-то затратах (не говоря уже про горы доносов, сыпавшихся на голову Беринга)? А вот Шестаков предлагал быстрое обогащение и приращение земель – все как любят власть имущие. Хотя, может, это и было достаточно разумно с точки зрения экспансии государства – не теряя времени, послать вдогонку первооткрывателям колонизаторский отряд?

Шестакову выделили 400 солдат под командованием капитана Дмитрия Павлуцкого. В Охотск он прибыл с командой в 1729 году (повстречав на Юдоме возвращавшегося Беринга). Осенью того же года морем (корабли и дощаники оставил ему тот же Беринг, можно было не терять уйму времени на заготовку и просушку леса, оснастку и строительство) перешел в Тауйскую губу, в конце ноября выступил на северо-восток, продвигаясь по южным склонам Колымского нагорья. Шестаков собирал ясак с еще не попавших под царскую руку коряков и брал аманатов (заложников). Зимовал отряд Шестакова неподалеку от устья Гижиги. По неизведанным местам исследователь прошел более 1000 км. Однако бравый казак действовал грубо и неосторожно, и его путешествие оказалось весьма коротким. В марте 1730 года близ устья Пенжины, так и не выйдя в океан, Шестаков погиб в бою при Егаче с чукчами.

Судьба и результаты этой экспедиции достаточно важны для понимания происходившего в дальнейшем, так что следует немного забежать вперед и описать, что с ней происходило дальше.

После гибели бравого Шестакова в 1730 году командование ей принял его помощник – драгунский капитан Павлуцкий. В экспедиции было несколько штурманов и геодезистов: Я. Генс, И. Федоров, И.Спешнев, М. Гвоздев (запомним эту фамилию!), В 1731 году Павлуцкий приказал Генсу с геодезистами и штурманами на судне «Святой Гавриил», на котором совершил плавание Беринг, идти как можно скорее из Большерецка в Анадырский острог. Опять же, Павлуцкому не пришлось тратить время и ресурсы на постройку судна – он воспользовался отлично построенным ботом экспедиции Беринга.

В приказе Павлуцкого от 1 мая 1732 года, в частности, говорилось, что «велено нам обще со штюрманом и подштюрманом (то есть Гвоздеву, Генсу и Федорову. – О. П.) на боте Гавриле кругом Камчацкому носу к Анадырскому устью и против Анадырского носу, которая называется Большая земля, проведаны острова коликое число оные, и на тех островах люди какие имеются-ль осмотреть и вновь приискивать и ясак брать с таких, с которых ясаку в сборе не бывали»[54].

Ввиду болезни Генса в экспедиции остались Иван Федоров, Михаил Гвоздев и Кондратий Мошков, как мы помним тоже плававший с Берингом. Подштурман Федоров, несмотря на тяжелую болезнь, все-таки пошел в плавание. Кроме них в плавание отправились три матроса, толмач и 32 служилых морехода.

Из Нижнекамчатска вышли 23 июля 1732 года. Шли вдоль берегов Камчатки, а затем Чукотки. 27 июля обошли Камчатский нос, а 3 августа «Святой Гавриил» оказался в устье реки Анадырь. Отсюда следовали по указаниям морехода Мошкова, так как он здесь уже бывал. Сначала перебрались к Чукотскому носу, до которого пути было двое суток, где и стали на якорь. Гвоздев с несколькими служилыми отправился на берег. В устье небольшой речки наполнили свежей водой две бочки. На берегу видели оленьи стада. Моряку Ефиму Пермякову удалось застрелить двух оленей, и их привезли на судно. Свежая пища была весьма кстати.

На другой день к «Святому Гавриилу» приблизились две байдары, но, несмотря на призывы толмача Егора Буслаева, чукчи побоялись подойти к боту. Тогда было решено на следующий день сходить на шлюпке к тому месту, откуда показались байдары. Гвоздев, матрос Леонтий Петров со служилыми ходили туда и осмотрели «две юрты пустые деланы в земле китовыми костьми старе и разрыты и возвратились от того места к боту и отошли от того места и увидели на берегу два человека, которые увидев нас побежали на камень»[55]. Мореплавателям так и не удалось вступить в переговоры с жителями тех мест.

Все это время «Святой Гавриил» стоял на якоре, ожидая попутного ветра. Наконец 8 августа Мошков направил бот на восток, к виденным им при плавании с Берингом островам. Шли под берегом, а 13-го опять пришлось стать на якорь. Неутомимый Гвоздев, воспользовавшись штилевой погодой, отправился вместе с матросом Петровым снова на берег. Увидев, что чукчи ушли из селения на байдарах, Гвоздев со служилыми побывал в шести юртах-землянках. В это время они заметили, что одна из байдар возвращается к селению. Боясь нападения, Гвоздев поспешил на бот, чтобы вернуться на берег уже с двадцатью служилыми. Для переговоров с чукчами Гвоздев послал служилого Петра Куклина с толмачом. На уговоры Куклина перейти в подданство русского царя и платить ясак чукчи ответили отказом: «…мы де ясаку не знаем и не платим и не промышляем»[56].

С этого места 15 августа отправились через пролив. 17-го увидели остров, но близко к нему подойти, а тем более высадиться мешал сильный встречный ветер. Пришлось повернуть обратно, и уже ночью «Святой Гавриил» был у Чукотского носа. Тут в затишье Гвоздев с Петровым и десятью служилыми опять отправился на берег. Как и прежде, чукчи ушли из селения за утес. Тогда Гвоздев поплыл туда и увидел, что чукчи «поют согласно и один у них прыгает и скачет»[57]. По-видимому, шаман вызывал духов, чтобы обрушить кару на головы пришельцев.

Вскоре к шлюпке стали приближаться две чукотские байдары. В каждой было человек по двадцать. Гвоздев через толмача попросил, чтобы они рассказали о себе и о Большой земле. Ему ответили, что «они де чукчи зубатые и живут на самом Чукотском носу». Гвоздев возвратился к «Святому Гавриилу», и, пользуясь установившейся погодой, бот снова отправился к острову. В скором времени мореплаватели оказались около его северной оконечности. Вероятнее всего, это был остров Ратманова, самый большой из группы островов Гвоздева, или Диомида[58]. Спустили шлюпку, и Гвоздев снова направился к берегу. Но едва путешественники приблизились, как из-за утеса, а затем и из-за юрт их встретили стрелы. Для устрашения Гвоздев приказал выстрелить из трех фузей (кремневых ружей), после чего стрельба из луков прекратилась.

На вопросы толмача жители острова ответили, что они чукчи и их родственники пошли драться с капитаном Павлуцким. Отсюда стало ясно, почему они так неприветливо встретили Гвоздева и его товарищей. Про «Большую землю» они ничего Гвоздеву не рассказали, только сообщили, что там живут чукчи. Когда Гвоздев высадился, чукчи ушли из юрт, оставив их совершенно пустыми. Юрт было две – по существу, землянки, стены которых обложены деревом. В восточном направлении Гвоздев разглядел на горизонте очертания той самой Большой земли. Возвратившись на бот, он рассказал обо всем Федорову, и они решили идти вдоль берега острова к южному его мысу.

Переход совершили вполне успешно, и вскоре «Святой Гавриил» стоял на якоре с южной стороны острова. Гвоздев и Петров с большим числом служителей снова пошли к берегу по направлению к большому селению, в котором можно было насчитать до двадцати юрт. Берег был совсем близко, когда они услышали громкие крики: чукчи были настроены воинственно и не подпускали пришельцев. Тогда на берег вышел только один толмач. К нему подошел чукча, который ничего не сказал ни про Большую землю, ни про них самих. Отказался он и платить ясак («мы де ясаку не знаем и не плачивали»). Гвоздеву ничего не оставалось делать, как возвратиться на «Святой Гавриил».

20 августа в час пополуночи снялись с якоря и в ту же ночь в седьмом часу подошли ко второму, меньшему по размерам острову, где стали на якорь. Расчеты показали, что от первого острова до второго версты полторы. Ездивший на берег служилый Ефим Пермяков вскоре возвратился ни с чем. Ему не дали даже ступить на землю – встретили стрелами. В три часа пополудни 21 августа снялись с якоря и пошли от неприветливого острова дальше на восток, к Большой земле. Приблизившись к ней версты на четыре, стали на якорь. Вероятно, предполагалось по примеру прошлых стоянок посещение этой земли Гвоздевым. Но тут случилось непредвиденное, чему нет объяснений в сохранившихся архивных документах.

Вскоре Иван Федоров «поднял якорь на своей вахте без общего согласия и пошел подле земли к южному концу»[59]. А от этого мыса Федоров направил бот к западу, высматривая подходящее место для стоянки. На протяжении полутора верст были видны на берегу юрты, но подойти к земле не удавалось: мешал противный ветер. Тогда повернули снова к южному мысу (имеется в виду мыс Принца Уэльского), измеряя глубины. Они были малыми – шесть-семь саженей. Северо-западный ветер тем временем усилился, держаться вблизи берега было невозможно, пришлось продвигаться на юго-запад. Судно понесло в этом направлении, и «Святой Гавриил» оказался у другого острова, который Гвоздев называет в своих докладах «четвертым». К нему тоже подойти не удалось, ветер становился все жестче, все порывистее. Но зато с острова к боту на одноместной байдаре сумел добраться местный житель. Он подплыл на шесть саженей к судну, и Гвоздев через толмача обстоятельно расспросил его о Большой земле, ее жителях, природе, животных. Гость отвечал, что на Большой земле живут также чукчи (на самом деле это были эскимосы), на ней растет большой лес, текут реки, а из зверей водятся олени, лисицы, куницы, бобры.

От этого четвертого острова «Святой Гавриил» неумолимо относило все дальше и дальше на юг. С провизией было плохо, пресная вода кончалась, команда устала. Моряки стали заводить разговоры о возвращении. Представитель команды Лаврентий Сметании подошел к Гвоздеву и, выражая общее мнение, предложил возвращаться на Камчатку. Михаил Спиридонович отвечал, что он самостоятельно принять решение не может, так как «имеется подштурман, с которым с ним поступать по ордеру обще понеже он в морском хождении один имеет власть и ему предлагайте, а мне без его согласия возвратиться нельзя»[60]. Спустя некоторое время к Гвоздеву снова пришли служилые, заявившие, что еле успевают откачивать воду с бота, да и продовольствия осталось совсем немного, поэтому надо, мол, возвращаться на Камчатку. Гвоздев повторил, что он один ничего не может делать. Тогда служилые во главе с мореходом Мошковым подали Гвоздеву и Федорову прошение, «которым объявя многие свои нужды просили, чтобы для тех их нужд и поздности времени из того вояжа возвратиться на Камчатку». Посовещавшись, Гвоздев и Федоров приняли прошение и направились к Камчатке, куда прибыли 28 сентября.

К сожалению, другие подробности этого беспримерного плавания остались неизвестными, и мало надежды разыскать о нем новые документы. Точно известно, что во время плавания велся журнал, или «лагбух». По прибытии в Нижнекамчатск Гвоздев доложил о плавании рапортом, который Павлуцкий получил 23 декабря 1733 года. Ранее, 19 декабря, Гвоздев вместе с рапортом отослал Павлуцкому и «лагбух». Ни один из этих документов до нас не дошел. Сохранились лишь поздние, 1740-х годов, документы, написанные по памяти или с черновиков. Это рапорт Гвоздева Шпанбергу от 1 сентября 1743 года, промемория командира Охотского порта А. Зыбина от 20 апреля 1743 года, челобитная Гвоздева от августа 1743 года, показания Гвоздева от 13 июня 1738 года и донесения Ф. И. Соймонова от 23 декабря 1758 года.

Именной указ об организации Великой Северной экспедиции вышел 16 марта 1733 года. Всё это время в Петербурге совершенно ничего не знали о результатах экспедиции Шестакова-Павлуцкого. Берингу опять придется на ходу изобретать велосипед и сводить воедино разрозненные осколки знаний, с таким трудом собранные его предшественниками.

* * *

Итак, 1 марта 1730 года Беринг, лейтенант Шпанберг и Чириков возвратились в Петербург. В «Санкт-Петербургских ведомостях» была опубликована корреспонденция о завершении Первой Камчатской экспедиции Витуса Беринга. Сообщалось, что русские мореплаватели на судах, построенных в Охотске и на Камчатке, поднялись в Полярное море значительно севернее 67° с. ш. и тем самым доказали («изобрели»), что «тамо подлинно северо-восточный проезд имеется». Далее газета подчеркивала: «Таким образом, из Лены, ежели б в северной стране лед не препятствовал, водяным путем до Камчатки, а также далее до Япана, Хины и Ост-Индии доехать возможно б было, а к тому же он (Беринг) и от тамошних жителей известился, что пред 50 и 60 летами некое судно из Лены к Камчатке прибыло».

Экспедиция внесла важнейший вклад в развитие географической науки и представлений о северо-восточном побережье Азии – от Камчатки до северных берегов Чукотки. География, картография и этнография обогатились новыми ценнейшими сведениями. Экспедиция создала серию географических карт, из которых особо ценна итоговая, впервые давшая реальное представление не только о восточном побережье России, но и об истинных размерах и протяженности Сибири. По свидетельству Джеймса Кука, который позже присвоил имя Беринга проливу между Азией и Америкой, его предшественник «очень хорошо нанес на карту берега, определив координаты с точностью, которую при его' возможностях трудно было бы ожидать».

Первая карта экспедиции, на которой показаны области Сибири от Тобольска до Тихого океана, была рассмотрена и одобрена Академией наук. Итоговая карта сразу же стала достоянием ученых России и вскоре широко распространилась в Европе. В 1735 году она была гравирована в Париже, спустя год опубликована в Лондоне, а позже много раз переиздавалась в составе различных атласов и книг. Экспедиция точно определила координаты 28 пунктов по маршруту Тобольск – Енисейск – Илимск – Якутск – Охотск – Камчатка – Чукотский Нос – Чукотское море, которые затем вошли в «Каталог городам и знатным местам сибирским, положенным на карту, через которых тракт имели, в какой ширине и длине оные».