Первый отряд экспедиции под командой Чирикова двинулся в путь 24 января 1725 года.

«Отправились мы из Адмиралтейства, говорит он (Чаплин. – О. П.): всего было нас 26 человек: лейтенант Чириков, лекарь, геодезист, гардемарин, квартермистр, писарь, 10 матросов, 2 ученика мачтового и шлюпочного дела, десятник с 3 плотниками 2 конопатчика 2 парусника и кузнец. При отделении сем было 25 подвод с материалами»[41].

Прямо из Петербурга, как было предписано, везли пушки, ядра, якоря, паруса и канаты, большое количество инструментов и различного оборудования.

Сухопутный маршрут к далекой цели пролегал следующим образом: Санкт-Петербург – Вологда – Великий Устюг – Верхотурье – Сургут – Енисейск – Иркутск – Якутск – Охотск.

Маршрут через Вологду (во втором путешествии от него откажутся), скорее всего, разрабатывался лично Петром I. Дело в том, что император хорошо знал эти места: первый визит Петра в Вологду состоялся в 1692 году, и с этого момента город стал крупной военной базой страны. Здесь хранилось военное и техническое снаряжение для строящихся крепостей и военных кораблей, сюда поставлялась медь для отливки пушек. В городе строились суда для доставки припасов в Архангельск. Сам Петр I впоследствии не менее 10 раз проезжал через Вологду, из них шесть раз останавливался там. Скорее всего, город был выбран отправной точкой именно потому, что там Беринг мог забрать снаряжение для строительства кораблей экспедиции, чтобы не тащить его из Петербурга.

Путешествие в разгар зимы никого не смущало. Наоборот, тяжелые грузы зачастую легче было провозить на санях и по льду замерзших рек, чем на лошадях по бездорожью и в распутицу.

Как уже говорилось, Чириков 24 января 1725 года выехал из Петербурга со своей командой и 8 февраля прибыл в Вологду. Это мы знаем достоверно из того же «юрнала» мичмана Чаплина, который тот аккуратно вел на протяжении всей экспедиции. «Февраля 8, – продолжает он, – прибыли мы в Вологду. И вслед за нами получил г. генерал-лейтенант Чекин известие о кончине государя императора. Февраля 14 прибыл наш командующий морского флота г. кап. Беринг и с ним лейт. Шпанберх, 2 штурмана и 3 матроса».

В. Берх приводит первоначальный список участников Первой Камчатской экспедиции из 22 человек (см. выше) Вместе с тем, по его же сведениям, источником которых исследователь называет все тот же «юрнал» Чаплина», число только штатных участников экспедиции, как отправленных из Петербурга, так и присоединившихся по пути следования, достигло 34 человек. Этот список не включает кузнеца, матросов, парусников и конопатчиков, о которых упоминает Чаплин, зато дарит нам прекрасную возможность узнать членов Первой Камчатской экспедиции по именам и должностям. Всего под командой Беринга, включая вспомогательный состав (гребцов, поваров и т. п.) уже с самого начала было около 100 человек.

Окончательно снарядившись, расстояние от Вологды до Тобольска (столицы Сибирской губернии) экспедиция, как упоминает Чаплин, прошла за месяц и 16 марта 1725 года прибыла в Тобольск. Налегке бы, наверное, вышло быстрее, но груз был тяжелый и громоздкий: везли якоря. Шесть штук от девяти до одиннадцати пудов весом, да еще восемь пушек-фальконетов и ядра к ним. Будто этого мало, везли еще девяносто тяжеленных дрейфгаглов – сдвоенных ядер, предназначенных для повреждения рангоута и такелажа противника в морском бою. Мало ли с кем придется столкнуться в незнакомых морях! И везли, что называется, с запасом – а всё потому, что в указе Петра был любопытный пункт.

Перечитаем четвертый пункт указа об организации Первой Камчатской экспедиции: «И по той пропорции отпустить отсюда в полтора (далее рукой Петра I – «Вдвое». – О. П.) парусов, блоков, шхив, веревок и прочего и 4 фальконета…» Это 30 лишних пудов веса – но помета сделана рукой императора, и ослушаться никто не решился.

Однако и с этим грузом проходили в день в среднем сорок верст[42] – немалый труд даже на хорошей укатанной дороге. А сколько вязли в снегу, мерзли у костров на привалах, теряли людей, ночевали в курных избах? И это было только начало пути…

В Тобольске задержались на целых два месяца в ожидании вскрытия рек. Кроме того, нужно было выпросить и снарядить суда для дальнейшего передвижения. Здесь-то и сказалась разница в подходах – по Сибири зимние путешествия проходили не так гладко, как по Русской равнине: хороших дорог и санных путей не было, приходилось ждать, пока вскроются реки, и сплавляться по ним вместе с грузом

Впрочем, это было не единственной причиной. Несмотря на указ Сената, предписывавший местным властям во всем обеспечивать экспедицию, радушного приема Берингу не оказали. Приходилось действовать то посулами, то угрозами, но текущая политическая обстановка тому явно не способствовала. Губернатором Сибири только что (1724) был назначен князь Михаил Долгоруков. Первый губернатор края, князь Гагарин, был казнен за лихоимство, а второй – князь Черкасский (богатейший человек, женатый на двоюродной сестре Петра) – отстранен по следующему весьма примечательному доносу. В 1723 году бывший в то время главным строителем и управляющим сибирскими горными заводами генерал-майор де Геннин доносил Петру:

«Я от сердца сожалею, что ты сам здесь не бывал и о здешних сибирских состояниях не знаешь. Правда, что здесь губернатор Черкасский, человек добрый, да не смел, а особливо в судебных и земских делах, от чего дела его неспоры, а частью более народу отяготительны, и ежели его пошлешь сюда, то для своей пользы дай ему мешочек смелости, да судей добрых, людей надворных и в городах управителей и в слободах, да к военным делам обер-коменданта и для купечества советника от коммерц– и от камер-коллегии камерира, такого ж секретаря, без которых ему быть не можно; а ежели ему не быть, то не худо бы таким добрым людям быть, как Матюшкин или Ушаков».

Почему этот донос так примечателен? Да потому, что писательство доносов такого свойства, без приведения каких-либо фактов, было в Сибири, да и во всей стране обычнейшим делом. Доносители находили любые способы оклеветать своего противника. Таких доносов и Беринг не избежит – и важно понять, что это была обычная практика, по которой вне зависимости от ранга люди смещались с должности, отправлялись в ссылку и даже лишались головы. Так вот, в этом примере (мы их еще много увидим) удивительны не многочисленные подобные доносы в судьбе командора – удивительно мастерство, с которым он умудрился избежать печальной участи десятков влиятельнейших людей своего времени и удержаться на своем посту. Но все же – благодаря им через века достанется нам образ нерешительного, слабого, медлительного капитан-командора…

Что до действующего губернатора, то его родственник, князь Петр Долгоруков, писал, что «Михаил Владимирович был человеком ограниченным, без всякого образования, беспредельно тщеславным, а его крайняя самонадеянность была сравнима с полной его ничтожностью» (впрочем, и этот деятель не избежал доносов и ссылки, так что место сибирского губернатора оказалось горячим, как печеная картошка).

Воспользовавшись возможностью дать людям передышку (ну или смирившись с неизбежными проволочками в снабжении экспедиции), Беринг за месяц, проведенный в Тобольске, постарался разведать побольше о городе и еще незнакомой ему Сибири. Тем более что примерно то же время в Тобольске жил и творил уже упомянутый выдающийся деятель русской культуры, картограф, архитектор и историк Семен Ремезов – автор «Чертежной книги Сибири», состоявшей из 24 карт и 18 городовых чертежей, и первого русского географического атласа «Хорографическая чертежная книга» на 175 листах (мы помним, что он получил разрешение на доступ к «скаскам» Владимира Аласова, едва они достигли Тобольска, так что Беринг не мог не интересоваться «Чертежной книгой»).

После вскрытия рек, 15 мая 1725 года на четырех дощаниках и семи лодках, со скрипом выделенных экспедиции местными властями, путешественники снова тронулись в путь. Вот краткое извлечение из рапортов капитана Беринга в Адмиралтейств-коллегию: «Из Тобольска следовали на 4 дощаниках реками Иртышом и Обью до Нарыма; от Нарыма следовали рекою Кетью вверх до Маковского острога в который прибыли июля 19 дня. На оных реках от Нарыма никаких народов не имеется»[43].

Уже во время плавания по Иртышу Алексей Чириков начал вести морское счисление, записав в журнал: «Оное чинится для проверки меркаторской карты и узнания, верно ли она сочинена» (из чего следует, что копия этой карты была в распоряжении экспедиции). При помощи морских навигационных инструментов Чириков определял точные координаты всех городов и сел по пути, а также вел свой собственный журнал, куда записывал природные явления, которые не посчитал нужным заносить в шканечный журнал экспедиции шкипер Чаплин.

Вот один из примеров его записей:

«Среда 8. При захождении солнца был около него круг огневидный, а в круге в двух местах кружки величеством против солнца гораздо светлей всего круга; наиначе светлей был северной». (Гало с ложными солнцами?)

«Четверг 11. В прошедшей ночи видели в небе около месяца великое окружение светлое. Внутри окружения было темно, а по краям багрово». (Вероятно, Чириков и члены экспедиции наблюдали лунное затмение.)

Такие явления и сейчас удивляют, а тогда, должно быть, просто потрясали людей, впервые ступивших в эти почти неизведанные места…

К устью Иртыш широко разлился, появились острова. Наконец дощаники вынесло течением на простор Оби. Даже полноводная Волга не могла сравниться с этой могучей сибирской рекой, такой огромной, что ее виднеющиеся вдалеке берега скорее напоминали море. Здесь Беринг снова использовал разумную и дальновидную тактику, которой будет следовать и в дальнейшем: 22 мая выслал в Якутск налегке отряд Чаплина с 10 членами команды, приказав им «плыть с поспешанием днем и ночью, как возможно, сколько время и ветры допустят, со всяким радением», чтобы по пути в Якутск предупредить местные власти и сократить проволочки к обеспечению экспедиции провиантом и людьми на дальнейшем пути в Охотск, где к прибытию экспедиции следовало заложить верфь.

После остановки в Маковском остроге (куда прибыли 19 июля) дальше 75 верст посуху добирались до Енисейска.

По сведениям А. И. Кытманова, Петр I еще в 1722 году был озабочен сибирскими путями сообщения, в частности, устройством Маковской дороги, которая была труднопроходимым, но весьма значимым звеном Ангаро-Кетского торгового пути. В 1725–1727 годах советник Берг-коллегии (и будущий знаменитый историк) Василий Татищев писал императрице Екатерине Алексеевне о ситуации на Маковском волоке. Всего протяженность волока составляла 75 верст. Из них, по словам Татищева, 40 верст были так плохи, что нельзя было проехать телегою, дорогу необходимо было расчистить и вымостить. Несмотря на эти трудности пути, в начале XVIII века из Тобольска в Енисейск по Оби, затем по Кети уходили на восток суда с тонкими и сермяжными сукнами, юфтью, холстом, пестрядью, штофом, медной, стеклянной и оловянной посудой, обувью, украшениями, сахаром, воском, вином, красителями. Возвращались с атласами, китайкой, чаем, лаковой и фарфоровой посудой, сибирской пушниной, слюдой и прочими товарами.

После административной реформы 1708 года Енисейск получил статус главного уездного города Енисейской провинции (с населением чуть более 3000 человек). Основным занятием местных жителей была торговля пушниной, на которой город и разбогател. Правда, бесконтрольная добыча не устроила государство, и в 1684 году появился царский указ о запрещении в уездах, входивших в Енисейский разряд, охоты на соболей. Торговля мехами была переведена в государственную монополию.

В Енисейск экспедиция прибыла 21 августа (всего 75 верст, а ушло на них больше месяца – видать, правду писал Татищев!) и опять застряла надолго – судя по всему, встретив сопротивление местного воеводы. «Вижу, что будто нарочно остановка учинена, о чем повинен к его сиятельству г. губернатору в Тобольск писать…» Да только Тобольск вместе с губернатором далеко, а свое, кровное, каким-то там чужакам отдавать воеводе явно не хотелось. Приходилось обивать пороги, угрожать, упрашивать, гасить раздражение собственных людей, изобретать, изыскивать – весь этот незаметный выворачивающий нутро любому нормальному человеку труд, который зовется организацией…

Большой удачей следует считать, что в это же время в Енисейск прибывает еще один великий и в то же время малоизвестный исследователь Сибири – Даниэль Мессершмидт[44]. В то время он возвращался из очередного путешествия. Конечно, они встретились, и Беринг получил возможность снять копии с его чертежей и карт, да и вообще получить представление о Сибири от человека в высшей степени образованного.

Перетащив в несколько заходов все грузы (и сами дощаники) в Енисейск и заготовив достаточно припасов, экспедиция снова двинулась в путь по рекам – вверх по течению Енисея и по Верхней Тунгуске – до Илимска. Идти зачастую приходилось против течения, преодолевая шиверы и быки, как их именует Чириков в своем дневнике. «Шивер, – записывал он, – это быстрое течение и колеблющееся от многова камени поперек всей реки. А бык – такое же течение, только под одним берегом». Учитывая тяжелый груз, плавание это было весьма непростым, так что в Илимск прибыли только 29 сентября.

Тем временем Чаплин 6 сентября прибыл в Якутск и явился к тамошнему воеводе Полуектову и сборщику налогов князю Кириллу Голицыну. По свидетельству Чаплина, в Якутске того времени насчитывалось 300 дворов. Оттуда Чаплин направляет людей в Охотск с распоряжением о заготовке леса для строительства кораблей (лес еще должен был как следует просохнуть, его следовало заготовить с зимы, и это было критично важно сделать вовремя).

То есть времени никто даром не терял, но большая экспедиция с грузом и не могла двигаться достаточно быстро. В этих краях в то время года (а несколько веков назад климат был еще суровее) реки уже часто сковывает льдом, а на земле начинается осенняя распутица. На зиму 1725/26 года Берингу пришлось остаться в Илимске.

Илимск того времени был важнейшим «перевалочным пунктом». Русские казаки впервые вышли на реку Илим летом 1627 года. Казачий атаман Иван Галкин открыл (1630) удобный сухопутный путь из бассейна реки Ангары на Лену, ставший впоследствии главной артерией переправки грузов на север и получивший название «Ленский волок». Началось активное освоение края – распахивались поля, строились поселения. С 1652 по 1722 год количество крестьянских хозяйств увеличилось с 136 до 924. И больше ста лет Илимское воеводство держало в своих руках все нити управления и хозяйства на землях, простиравшихся от устья Илима на севере до верховьев Лены на юге, от Киренска на востоке до Тулуна на западе. Илимск, Ленский волок, Усть-Кут целое столетие сохраняли положение порта и центра огромного района от ангарских порогов до Байкала. Даже когда был найден другой выход на Лену через Иркутск и Качуг, когда центром Прибайкалья и Ангаро-Ленского края стал Иркутск, Илимск продолжал служить воротами на северо-восток Сибири, базой снаряжения многих отрядов исследователей и путешественников. По переписи 1723 года в Илимском воеводстве числилась 7871 «душа» мужского пола (кроме служителей культа, военнопленных и туземцев). И это было весьма немало по меркам того времени.

Впрочем, это не означало бытового комфорта. Мы с трудом можем себе представить, как проходила эта зимовка. В относительно теплые дни работали снаружи, в холода сидели по домам при свете лучин и масляных ламп. Это вынужденное сидение тоже имело свои плюсы – было время продумать и уточнить дальнейший маршрут, уточнить карты на основе опыта Федора Лужина (лучшего спутника Беринг и найти не мог). На основе знаний, полученных от Лужина и Мессершмидта, командор проложил маршрут по своему разумению. Однако требовалось «соблюсти политес» и испросить дозволение начальства. Беринг составил рапорт: «Расположение о пути, коим образом имеет исполнитца путь наш от Илимска до Камчатки», в котором подробно изложил все имеющиеся в его распоряжении варианты, предлагая своему руководству сделать выбор.

«…ежели б мне при отправлении моем из Санкт-Питербурха определено было иттить сухим путем от устья Колымы реки до устья ж реки Анадыря, где пройтить всемерно надеюсь, о чем новые азийские карты свидетельствуют, а наипаче здешние жители сказывают, что прежде сего сим путем хаживали, то надеюсь могло б исполнено быть желаемое гораздо меньшим коштом…»[45]

Вряд ли, конечно. он рассчитывал по весне получить ответ и следовать ему в действительности. Беринг на собственном опыте убедился, как бесконечны сибирские просторы, как медленно доходят вести и тем долее рапорты до адресатов в далеком Петербурге. Он отправил «Расположение» из Илимска 30 ноября 1725 года, а в Петербурге его получили и рассмотрели только через восемь (!) месяцев.

Впрочем, в Адмиралтейств-коллегии тоже нашлись реалисты, осознавшие, что любые указания, доходящие с таким огромным опозданием, теряют всякий смысл, потому ограничились крайне расплывчатым ответом: «Велеть ему до показанного места поступать по данным указам и инструкциям, усматривая к лучшей Е. В. службе и пользе, и обретающимся при нем служителям свободности по его рассуждению, понеже Адмиралтейская коллегия, за неимением о тамошних местах подлинного известия и положения, точным указом о поступках в пути определить не может…»

Просто образчик бюрократии в стиле «умыть руки». Но могли ли они ответить иначе? И это означало, что тот самый наказ Петра был и остается единственным ориентиром и целью командора, что он несет полную ответственность за свои решения и их последствия, оставаясь в то же время связанным по рукам и ногам Морским уставом.

Возможно, эти рапорты, уходившие в Петербург безо всякой надежды на своевременный ответ, были в большей степени написаны для оправдания: я, мол, сделал все, что мог, – направил рапорт, но ответа не дождался и вынужден был поступить согласно обстоятельствам. «Мяч на вашей стороне», как любят говорить в таких случаях в наше время. Но это, как покажут дальнейшие события, не спасло командора…

Конечной точкой Ленского волока был Усть-Кут – в те времена небольшой острог, стоявший на берегу Лены при впадении в нее ее притока Куты. Русские первопроходцы появились в устье Куты на ее слиянии с Леной в конце 1620-х годов. Годом основания поселения считается 1631 год, когда отряд под предводительством атамана Ивана Галкина построил здесь зимовье, ставшее основой для Усть-Кутского острога. Развитие острога как постоянного поселения связано также с именем Ерофея Хабарова. В 1630-х годах в окрестностях Усть-Кутского острога он основал солеварню, завел на Лене пашню, организовал ямскую гоньбу. Расположенный в конечной точке Ленского волока, Усть-Кут стал важным транспортным узлом в освоении Сибири и Дальнего Востока. Здесь готовились суда-дощаники для казачьих отрядов, шедших на восток. Отсюда по Лене можно было добраться вверх по течению – до Иркутска и вниз – до Якутска. Этой дорогой ранее проходила экспедиция Владимира Атласова на Камчатку, а позднее этой же, знакомой уже дорогой пойдут отряды Великой Северной экспедиции.

Шпанберга с командой плотников и конопатчиков Беринг выслал в Усть-Кут. За зиму ими было построено 15 (!) судов «длиной от 39 до 49 футов и глубиною со всем грузом от 14 до 17 дюймов и еще 17 лодок»[46]. И это в местах, где зимние морозы могут доходить до пятидесяти градусов!

Сам командор с командой пробыли в Илимске до конца весны 1726 года. В Илимске проходили подготовка и отправка грузов и заготовка провианта и денег, в то время как в Усть-Куте Шпанберг принимал грузы и руководил строительством судов для передвижения в Якутск и далее на восток. Зимой по санному пути перевозка грузов по суше проходила куда быстрее, несмотря на жестокие морозы. В Усть-Куте из привезенных материалов суда строились из местного леса и спускались на воду.

Как водится, не обходилось без проволочек. Вот гневное письмо Беринга администрации Илимска (одно из многих подобных, здесь оно приводится потому, что расшифровано уже в наше время, и для этого потребовались навыки чтения скорописи XVII–XVIII веков)[47].

«В Илимскую земскую канцелярию

Введение

Прошедшаго февраля 21-го числа сего 726 году в присланном ко мне из Иркутской земской канторы ведении объявлено: куплено де в Брацком остроге масла коровя пятьдесят один пуд десять фунтов. И об отправлении оного масла к нам на Ускут во оной острог указ послан. Однако же оное масло и по се число на Ускуту не поставлено. Того ради, чтоб от оной канцелярии в помянутой Брацкой острог к закупщику х кому надлежит послать, чтоб оное масло на Ускут немедленно было поставлено и для посылки при сем определен от нас салдат.

Bering

Илимск в 19 день марта 1726 году

В книгу записано

1726 года марта 19 дня по указу Ея величества государыни императрицы ведение взять к отпуску. А о высылке масла послать указ в Брацкой к подчиненному камисару Добрынскому в самой скорости нарочного, дабы в том остановки не было. О чем подтвердить жестоко со штрафом».

* * *

После вскрытия рек (8 мая 1726 года) первая партия экспедиции на восьми судах вышла из Усть-Кута и вниз по Лене направилась к Якутску. 9 мая Чаплин получил от Беринга предписание подготовить тысячу пар кожаных сум для муки. 1 июня в Якутск явился сам капитан-командор, а с ним Шпанберг, лекарь, два штурмана, два геодезиста и прочих. 16 июня на остальных семи дощенниках прибыла остальная часть отряда с Чириковым во главе, и только тогда все отряды экспедиции собрались воедино в Якутске.

Якутск был основан в 1632 году и с 1638-го являлся центром огромного Якутского воеводства. С 1708 года оно вошло в состав Сибирской губернии с центром в Тобольске. Якутск изображен на гравюре уже неоднократно упоминавшегося Николаса Витсена (1692), и наверняка это изображение было получено от русских, к тому времени давно и прочно обосновавшихся на Лене.

«Лейтенант Чириков говорит в своем журнале: жителей в городе Якустке русских дворов 300 да в близости города якутов 30 000 человек. Над городом был мрак от пожаров. Чем виною бездождие; ибо в городе Якутске всегда живет мало дождя и для того травы и травы мало растет; как и сего лета травы не было, кроме тех мест, где река подмывала. Также и снегов мало идет, а морозы стоят жестокие…»[48]

Что представлял из себя Якутск, когда туда прибыл Беринг, лучше всего узнать из описания современника. В «Чертежной книге Сибири» Семена Ремезова (1701) представлено одно из старейших известных изображений Якутска в следующем виде: во-первых, внизу рисунка овальное место, обнесенное тыном, с колокольней слева и несколькими церквами внутри; во-вторых, в середине рисунка идет стена с тремя башнями, из коих две по концам, а одна посередине; в-третьих, вверху рисунка, как бы параллельно этой стене, вторая такая же стена, но уже с пятью башнями, из которых одна высокая, с орлом на спице, посередине, а остальные четыре – по две с каждого конца, причем крайние показаны рублеными из дерева. Среди этой стены идет, приблизительно восьмиугольником, частокол, который охватывает собою, судя по характеру построек, главную часть города. Чертеж составлен на основании показаний других лиц, поэтому не может считаться точным изображением Якутска; он дает только приблизительное представление о внешнем виде тогдашнего города.

Якутск станет для Беринга важнейшим перевалочным пунктом в его первую экспедицию и основной «базой» – во вторую.

Полагаю, что жителям нашей страны не нужно объяснять, насколько суров климат Якутии с перепадом зимне-летних температур более чем в 100 градусов, облаками гнуса, ледяным панцирем, с октября по май сковывающим реки, крутыми перевалами и непроходимой тайгой. Даже сейчас путешествие из Якутска в Охотск – вызов стойкости. А тогда…

И мало было просто добраться: необходимо было доставить в Охотск все необходимое для строительства кораблей!

Это был самый трудный, самый неизведанный и самый тяжелый отрезок гигантского пути. Даже кратчайшая дорога занимала больше тысячи верст. Но пройти по таежным тропам, верховым болотам, горным ручьям и хребтам с пушками и якорями было совершенно невозможно.

Оставался единственный путь – сплавлять тяжелые грузы по рекам. Но удобных сплавов по крупным рекам, таким как Иртыш, Обь, Енисей и Ангара, не было. Горные речки мало подходят для переправки грузов – течение в них быстрое, а дно каменистое, покрытое шиверами и перекатами. Однако выбирать не приходилось. Было принято решение сплавлять грузы по Алдану, Мае и Юдоме, а там, где это более невозможно, тащить их волоком на лошадях через горный перевал до реки Урак, которая впадает в Охотское море.

Не зря этот путь был назван Юдомским крестом. Через водораздел до Урака нужно было сорок верст идти посуху, перегрузив поклажу на нарты, лошадей, оленей (или людей) – вверх, на крутой перевал. Приходилось идти и через болота, укрепляя дорогу бревнами, и рубить на части якоря, чтобы потом перековывать их заново (наверное, в этом причина того, как часто потом экспедиция теряла и ломала свои якоря). Но лошади не вывозили груз и гибли на Юдомском кресте сотнями…

Экспедиция собралась в Якутске 16 июня. В тот же день Беринг написал послание воеводе, чтобы тот снарядил 600 лошадей под перевозку муки и отправил их в Охотск тремя партиями. Одновременно капитан-командор требовал, чтобы воевода отрядил к нему монаха Козыревского. Напомню, этот монах, по сведениям В. Берха, представлял собой весьма значительное лицо при освоении Сибири. Он первым посетил в 1712 и 1713 годах ближние Курильские острова и доставил сведения о прочих. «Прослужив много лет в Камчатке, Олюторске и Анадырске, постригся он в 1717 году в монахи и заложил Нижнекамчатский монастырь. В 1720 году монах приехал в Якутск, и, как Миллер говорит: рапорты его, чиненные на Камчатке тамошним приказчикам, а потом Якутской воеводской канцелярии а также кап. Берингу весьма примечания достойны»[49].

«Неизвестно, плавал ли монах Козыревский с Берингом. Но из записок Миллера мы узнаем, что в 1730 году монах Игнатий уже в Москве и в С.П.Ведомостях 1730 марта 26 напечатано об услугах, которые он оказал отечеству»[50]. Поэтому весьма вероятно, что монах Игнатий как минимум снабдил Беринга ценными сведениями и как максимум – сопровождал его. Роль священника в такого рода экспедиции на самом деле огромна. Недаром монахи участвовали в обеих экспедициях Беринга и сопровождали каждый отряд.

7 июля 1726 года Беринг выслал в Охотск с самыми тяжелыми грузами отряд Шпанберга из 204 человек на тринадцати дощаниках – торопился успеть до зимы… В подмогу Шпанбергу командор назначил опытного Федора Лужина, уже побывавшего раньше в Охотске и на Камчатке. Казалось, что у них полно времени, чтобы спокойно переправиться, и Беринг отправил с первой партией обоих англичан-штурманов (пусть обвыкаются в Охотске да составляют карты) и геодезистов с поручением: «Чтоб имели юрнал – обыкновенную записку о проезде по рекам и свидетельства против данной нам карты и по местам усматривать широту где случится и склонение компаса».

Сборы всего необходимого продолжались. После прибытия командора в Якутск к нему для особых поручения был отряжен дворянин Иван Шестаков. В дневнике Чаплина упоминается, что 15 июля он купил для нужды экспедиции 11 быков за 44 рубля (из них живым до Охотска будет доставлен лишь один). Следом по короткому сухопутному пути один за другим отправили еще три отряда и большой табун запасных лошадей (тех самых низкорослых и выносливых якутских лошадок). А местное начальство так и недодало положенные экспедиции полторы тысячи пудов муки – мол, ждите, пока урожай в верховьях Лены созреет и прибудет в Якутск…

Но ждать было тоже уже нельзя. В результате 16 августа 1726 года четвертым отрядом, гнавшим еще 200 лошадей, в Охотск выехали сам Беринг, Чаплин и писарь Турчанинов, оставив Чирикова и семерых солдат выколачивать недоимку.

Экспедиция разбухла численно чуть не втрое – вместо вышедших из Петербурга 34 человек в ней уже насчитывалось больше трехсот человек. И им предстояла не только зимовка, но и дальнейшее плавание, так что полторы тысячи пудов – не так уж и много. Но ведь этот провиант должны были на всем пути предоставить за свой счет местные жители, которым хлеб в здешнем климате доставался ой как нелегко…

Вместе с людьми разрастался и обоз. Одну личную поклажу Беринга везли на 35 лошадях. Похоже, командор в Якутске на свои деньги (возможно, данные ему также тестем и шурином) закупился мехами, что в дальнейшем выйдет ему боком. Беринг также на личные деньги закупил сто пудов муки, Шпанберг и Мартынов – по восемьдесят. Возможно, и ее они хотели продать в Охотске или обменять на меха. Вполне может быть, действительно хотели тем подзаработать – жалованья-то во все времена не хватает. А может, закупились в качестве страховки – если не удастся Чирикову привезти муку, так хоть обменять что останется…

Сухопутный отряд Беринга уже через 45 дней пути относительно благополучно добрался до Юдомского креста, хотя потерял много лошадей.

Шпанберга еще не было, и ждать его не стали. Перевалили хребет и направились в Охотск.

«Сентябрь, 23. Штрафован плотник: бит батогами за невежество его».

«Октябрь, суббота, 1. Пополудни часу в 1-м прибыли в Охотский острог. Острог стоит на берегу реки Охоты, жилья в нем 11 дворов. Жители русские, а имеют пропитание от рыбы и от коренья более, нежели от хлеба.

Приказал господин капитан послать из служивых 10 человек в лес для бревен на строение служителям нашим; 10 человек косить сено для скота».

А вот что Беринг написал в рапорте Адмиралтейств-коллегии:

«А с каким трудом оною дорогой проехал истинно не могу писать, и ежели б не дал бог морозу и малого снегу то ни одна б лошадь не дошла».

Беринг с группой офицеров ехали, можно сказать, налегке, обгоняя ранее вышедшие отряды, переправлявшие провиант. Последний из сухопутных отрядов прибыл в Охотск только 25 октября на 396 лошадях.

Обошлось без больших людских потерь: за время пути потеряли троих солдат. Но из 660 лошадей 267 пало в дороге «за неимением фуража». Из-за позднего прибытия сена заготовить не успели. Прибывшие истощенные кони еле-еле из-по снега добывали остатки травы… К 11 ноября, по свидетельству Чаплина, пала еще 121 лошадь из оставшихся. Ко всем прочим несчастьям 19 ноября была «великая вода, причинившая вред городу» (хотя какой же это город из 11 дворов!).

Прошли октябрь, ноябрь… Беринг места себе не находил от тревоги. Только 21 декабря пришел рапорт от Шпанберга: дощаники с якорями вмерзли в лед в водах реки Юдомы за 500 верст от Охотска, еще по ту сторону перевала. Лошадей у них не было – ведь полагали, что водным путем они не понадобятся… Реки рано, уже в октябре, покрылись льдом. Пришлось строить нарты (и еще потерять на это время). Невзирая ни на что, Шпанберг решил идти к перевалу. Оставив у брошенных судов штурмана и шесть солдат, лейтенант на 90 построенных ими нартах выдвинулся на Юдомский Крест. Лошадей и собак не было – груженые нарты по льду тащили на себе люди…

Беринг немедленно выслал им навстречу отряд с провиантом и теплыми вещами. Но было поздно: из двухсот с лишним человек отряда Шпанберга добрались до Охотска живыми всего шестьдесят (сам Шпанберг с первой партией прибыл только 6 января 1727 года). К моменту, когда подоспела подмога, семеро уже умерло, полсотни человек бежало, не вынеся тягот, а остальные были обморожены или больны. Многих приходилось оставлять на лесных заимках, так как везти их в таком состоянии было невозможно. Среди таких больных были оба штурмана и Федор Лужин. Истощенные, голодные люди бросили в тайге весь груз под охраной десяти солдат и поспешили в Охотск, оставляя по пути могильные кресты.

Здесь следует сделать отступление о причинах того, как такое стало возможно. В первую очередь дело было в характере Шпанберга. Среди соратников он слыл человеком грубым, резким, самолюбивым, но производившим самое решительное впечатление, а потому при поверхностном взгляде весьма выигрышно смотревшимся рядом с уступчивым, осторожным, вечно сомневающимся командиром. Несомненно, он рвался показать себя первым помощником Беринга после того, как Чириков и Чаплин уже проявили себя в самостоятельных рейдах. Шпанберг считал, что с помощью жесткой дисциплины добьется самых замечательных результатов (и не стеснялся применять батоги и розги по любому поводу). Ну а когда все пошло не так, как хотелось, та же гордыня помешала Шпанбергу мыслить здраво и доложить обо всем командиру. Ему все еще хотелось прийти в Охотск победителем… В результате этого самонадеянного и бессмысленного марш-броска (вместо того чтобы отправить гонца Берингу, построить зимовье, сохранив людей, и ждать подмоги) Шпанберг угробил больше половины своего отряда и так и не выполнил стоящей перед ним задачи.

Доставили в Охотск только казну, геодезические и плотницкие инструменты да аптеку. «Материалов ничего не привезли, – писал в Петербург Беринг, оправдывая очередное промедление с постройкой кораблей, – понеже идучи путем оголодала вся команда и от такого голоду ели лошадиное мертвое мясо, сумы сыромятные и всякие сырые кожи, платье и обувь кожаные…»

Но… как-то Шпанберг оправдался. Ну или Берингу не с руки было ссориться со своим помощником, так и не приступив к исполнению основной задачи. Стоило добираться в Охотск через весь континент, чтобы все окончилось распрей? Сил и времени на это не было. Спустил…

Зима в Охотске грозила голодом измученным донельзя людям. Большая часть провианта застряла в тайге. Чириков обещанной муки тоже еще не получил. Да и сколько времени и сил еще уйдет на доставку провианта из Якутска?

А в Охотске под руководством «боярского сына Якутского» уже с осени строился корабль – команда мастеровых была туда отправлена заранее, и к моменту, когда Беринг 1 октября прибыл в город, новопостроенное судно было обшито уже до палубы. Работа остановилась только за неимением смолы[51]. Предполагалось же, что все необходимое будет доставлено к зиме и до весны корабль будет построен, как это происходило ранее…

Но и без этого хлопот хватало. Новоприбывшим требовалось жилье, и срочно. Пришлось забросить корабельное дело и взяться за постройку казарм, избы для офицеров и бани – куда ж без нее!

А зима эта выдалась студеной – старожилы говорили, что уже лет двадцать таких снегов и морозов не бывало…

Только 14 февраля 1727 года, дождавшись, когда самые лютые морозы отступили, Беринг смог отправить Шпанберга (а кого еще? Сам кашу заварил – сам и расхлебывай!) со спасательным отрядом за грузом и оставшимися на таежных заимках больными. Отряд получился большой – 95 человек на 76 нартах. Но и дело предстояло труднейшее – протащить через заваленный снегом перевал тяжеленные якоря и пушки, да еще вывезти больных – сколько еще из них не смогут идти?

В помощники Шпанбергу Беринг назначил Чаплина. Лошадей почти не осталось, да и толку от них в глубоком снегу было мало. Часть нарт тянули собаки, а остальные – люди. Теплой одежды не хватало.

По дороге на Юдомский Крест опять поднялась пурга. Преодолевая пронизывающий встречный ветер, через две недели (28 февраля) вышли снова на проклятый перевал, где нашли первых оставленных. От них узнали, что Федор Лужин при смерти, а штурман-англичанин Моррисон умер 2 февраля, не дождавшись подмоги. В вещах Моррисона нашли более тысячи стеклянных бусин и два пуда китайского табака, которые незадачливый англичанин вез в надежде обменять на меха…

Шпанберг остался руководить отправкой больных, а Чаплин двинулся дальше искать вмерзшие в лед дощаники и оставленных на заимках людей. Два месяца ушло на то, чтобы отыскать и переправить в Охотск весь этот брошенный груз. Только 6 апреля 1727 года Чаплин наконец довез до Охотска злосчастные якоря. Кроме одного – говорят, его видели в тайге проходящие следом путешественники. И сегодня находятся смельчаки, готовые разыскать потерянный якорь Первой Камчатской экспедиции…

На обратном пути Чаплин узнал, что Федор Лужин тоже умер. Это была невосполнимая потеря для экспедиции. Потеря Лужина и обоих штурманов ставила под сомнение успех всего мероприятия.

Среди команды начался ропот, вполне обоснованный голодом, падежом лошадей и бессмысленной и ужасной гибелью товарищей. «На исходе апреля объявил писарь Турчанинов, что знает про кап. Беринга важное дело или страшное тогда: СЛОВО И ДЕЛО»[52]. Беринг немедленно посадил писаря под крепкий караул, а через пять дней выслал в Якутск для препровождения в Петербург, как предписывалось по уставу.

Подытожим: из-за недоданного якутским воеводой провианта, застрявших на Юдоме судов с грузом, падежа лошадей, вызванного отсутствием корма (что из этого было злосчастным стечением обстоятельств, что – ошибками или халатностью подчиненных, а что – недосмотром самого командора – судите сами) над Берингом нависло обвинение в государственной измене. Конечно, такая история только подстегнула недовольство рядового состава – не желая идти дальше в подобных условиях, они предпочли бы дождаться ареста командира, и пропади пропадом все великие замыслы!

Ко всему прочему, строящееся судно никак не соответствовало в понимании командора стандарту морских судов. Местные плотники построили то, что умели – так называемый шитик. Шитиком оно называлось потому, что строили его без гвоздей, используя вместо них ивовые или березовые вицы, которыми «сшивались» доски. Ну и как, позвольте спросить, выходить в море на этом «сшитом» корыте?

8 мая наконец прибыла часть материалов и провианта. Потеплело, подул южный ветер, но Чириков с недоданной мукой все не возвращался, а история со Шпанбергом, вышедшим из Якутска аж в июле и все равно вмерзшим в лед, была нехорошим напоминанием о том, что следует поспешать. Скрепя сердце Беринг решился отправить часть грузов через Охотское море на западный берег Камчатки. Все равно за один раз это суденышко все не увезет. А к его возвращению, глядишь, и Чириков с провиантом явится…

8 июня 1727 года шитик спустили на воду, окрестив «Фортуной». Имя оказалось исключительно верным. Неказистый кораблик оказался действительно крепким и верно послужил мореплавателям и во время, и после экспедиции. Но Беринг пока об этом не знал…

Рейс на Камчатку Беринг поручил Шпанбергу, который и рад был показать себя наконец в привычном ему морском деле. Однако, судя по всему, недовольство в отряде разрасталось. «Капитан посылает нас нагих, босых, без жалования, на верную смерть, и это в его воле», – жаловались солдаты. «Жалование следует им получать из Якутска, а не от меня! – в сердцах восклицал Беринг – Мне самому тошнее их: в дороге пало 500 лошадей, и не вем как буду отвечать: а хоть вы все пропадите – пособить нечем!»

А дальше будто плотину прорвало: 20 июня явился солдат Ведров на 80 лошадях со 162 сумами муки, 23-го привезли еще 28 сум муки; 24-го прибыли еще 146 лошадей и привезли 192 сумы муки; 30-го прибыл Широков на 20 лошадях и привел 50 быков.

1 июля «Фортуна» вышла в море, взяв курс на Большерецк на Камчатке, а командор остался ждать Чирикова – рапорт в Адмиралтейств-коллегию он отправил 23 числа (и уже не такой отчаянный), но все же следовало проследить за надлежащим снабжением и отбытием людей. Однако эта предосторожность оказалась излишней. 3 июля в Охотск наконец добрался Чириков вместе со всем оставшимся грузом муки, а следом за ним – квартирмейстер Борисов на 110 лошадях и привез еще 200 сум муки. Взяв за образец осмотрительность командира и памятуя о печальном опыте отряда Шпанберга, Чириков подошел к делу очень серьезно и взвешенно. Может быть, потеряв во времени, он тем не менее доставил тем же путем весь груз и при этом сохранил людей.

Так-то оно так, но хороша была ложка к обеду…

И все же наконец-то можно было вздохнуть с облегчением. Оставалось подождать возвращения Шпанберга, чтобы все это во второй заход переправить на Камчатку.

Командор беспокоился за судьбу «Фортуны», однако неожиданно 10 июля на таком же шитике, только куда более потрепанном, в Охотск пришли с Камчатки Никифор Треска и Кондратий Мошков с ясашной казной (то есть с деньгами от сбора ясака, который был им поручен). Оба – известнейшие в тех краях мореходы. Первый – легендарный капитан, в 1716–1717 годах участвовавший в правительственной экспедиции К. Соколова, положившей начало судоходству по Охотскому морю до Камчатки. По рекам бассейна Лены экспедиция прошла до Юдомского Креста, оттуда волоком до реки Урак и по ней до Охотского острога. Недалеко от Охотска командой была построена ладья поморского типа «Восток» – первое русское морское судно на Тихом океане. Летом 1716 года «Восток» направился к Камчатке, но во время поисков гавани возле устья Тигиля был отброшен ветром обратно к Охотску. Вторая попытка оказалась успешной: дойдя до Тигиля, мореходы осмотрели около 350 км ближайшего побережья Камчатки, остались там на зимовку и весной 1717-го вернулись в Охотск. При участии Трески Соколов составил карту плавания. В 1718–1719 годах Треска и Мошков участвовали в обследовании Шантарских о-вов в составе так называемого Большого Камчатского наряда якутского воеводы Я. Ельчина. Затем служил на Камчатке, собирал ясак, ходил через Охотское море к Курильским островам.

Второй мореход, напомним, – из коренных архангельских поморов, опытный кормчий. По распоряжению Петра I с группой мореходов он еще в 1714 году был переведен в Охотский острог. Под командой К. Соколова в 1716 году открыл морской путь на Камчатку, а в 1720–1721 годах вместе с Лужиным участвовал в качестве кормчего в экспедиции к Курильским островам.

Бот, на котором они пришли в гавань, был тот самый, что первым прошел в 1716 году от Охотска на Камчатку. Чаплин в своем дневнике не упоминает названия, но, несомненно, это и был «Восток».

Это было просто даром небес. Треска и Мошков могли заменить и, без всякого сомнения, превосходили опытом обоих погибших штурманов. Да и знали о морских путях даже поболее того же Лужина, вместе с которым ходили в экспедицию еще с тех, давних времен. С таким подспорьем Беринг мог чувствовать себя гораздо увереннее.

Мореходы уверили Беринга, что шитики здесь – обычное дело, все на них ходят и такие суда вполне способны на длительное плавание. Так или иначе, но Беринг уговорил обоих пойти с ним в плавание.

Пока ждали Шпанберга, Беринг распорядился подновить потрепанное суденышко своим корабелам: частично заменить обшивку, заново проконопатить и просмолить.

4 августа спустили на воду подновленный «Восток».

10 августа «Фортуна» вернулась в Охотск целой и невредимой, ко всеобщей огромной радости.

Спешно закончили сборы, погрузили на борт провиант и 19 августа вышли из Охотска: Шпанберг и Беринг – на «Фортуне», а Чириков и Чаплин – на шитике Мошкова – Берингу удалось уговорить прославленного кормчего, и с этого момента Мошков присоединился к экспедиции.

22 августа 1727 года, выйдя в открытое море и поймав попутный ветер, оба шитика подняли паруса и взяли курс на Большерецк.

Подготовка закончилась, настоящая, «морская» Первая Камчатская экспедиция по «наказу» Петра наконец началась.